чтожить..." Это была глупая мысль. Нельзя же в самом деле
взять браунинг и застрелить незнакомку только потому, что она приглянулась
тебе.
II
Кречмар был несчастен в любви, несчастен и неудачлив, несмотря на
привлекательную наружность, на веселость обхождения, на живой блеск синих
выпуклых глаз, несмотря также на умение образно говорить (он слегка
заикался, и это придавало его речи прелесть), несмотря, наконец, на
унаследованные от отца земли и деньги. В студенческие годы у него была
связь с пожилой дамой, тяжело обожавшей его и потом во время войны
посылавшей ему на фронт носки, фуфайки и длинные, страстные, неразборчивые
письма на шершаво-желтой бумаге. Затем была история с женой одного врача,
которая была довольно хороша собой, томна и тонка, но страдала
пренеприятной женской болезнью. Затем в Бад-Гамбурге - молодая русская
дама с чудесными зубами, которая как-то вечером, в ответ на любовные
увещевания, вдруг сказала: "А ведь у меня вставная челюсть, я ее на ночь
вынимаю. Хотите сейчас покажу, если не верите". "Не надо, зачем же", -
пробормотал Кречмар и на следующий день уехал. Наконец, в Берлине, была
некрасивая навязчивая женщина, которая приходила к нему ночевать три раза
в неделю и рассказывала подробно и длительно все свое прошлое, без конца
возвращаясь к одному и тому же и скучно вздыхая в его обьятиях и повторяя
при этом единственное французское словцо, которое она знала: "C est la
vie". Между этими довольно неудачными, вялыми романами, и во время них,
были сотни женщин, о которых он мечтал, с которыми не удавалось как-то
познакомиться и которые проходили мимо, оставив на день, на два ощущение
невыносимой утраты.
Он женился не то чтоб не любя жену, но как-то мало ею взволнованный:
это была дочь театрального антрепренера, миловидная, бледноволосая
барышня, с бесцветными глазами и прыщиками на переносице - кожа у нее была
так нежна, что от малейшего прикосновения оставались на ней розовые
отпечатки. Он женился потому, что как-то так вышло, - чрезвычайно пособила
и поездка в горы с нею, с ее братом и с какой-то их необыкновенно
атлетической теткой, сломавшей себе наконец ногу в Понтрезине. Что-то
такое милое, легкое было в Аннелизе, так она хорошо смеялась, словно тихо
переливалась через край. Они повенчались в Мюнхене, дабы избежать наплыва
берлинских знакомых. Цвели каштаны. Один из лакеев в гостинице умел
говорить на восьми языках. У жены был нежный маленький шрам - след
аппендицита.
Она была ласкова, послушна, тиха, но изредка на нее находили припадки
стыдливой, нервной страстности, и тогда Кречмару казалось, что никаких
других женщин ему не надобно. Вскоре она забеременела, заходила вразвалку,
пристрастилась к снегу, который ела пригоршнями, быстро сгребая его с
перил палисадника или со спинки скамьи, когда никто не смотрел. Он
испытывал к ней мучительную безвыходную нежность, заботился о ней, - чтоб
она ложилась рано, не делала резких движений, - а по ночам ему снились
какие-то молоденькие полуголые венеры, и пустынный пляж, и ужасная боязнь
быть застигнутым женой. По утрам Аннелиза рассматривала в зеркале свой
конусообразный живот, удовлетворенно и таинственно улыбаясь. Наконец ее
увезли в клинику, и Кречмар недели три жил один, терзаясь, не зная, что
делать с собой, шалея от двух вещей,
взять браунинг и застрелить незнакомку только потому, что она приглянулась
тебе.
II
Кречмар был несчастен в любви, несчастен и неудачлив, несмотря на
привлекательную наружность, на веселость обхождения, на живой блеск синих
выпуклых глаз, несмотря также на умение образно говорить (он слегка
заикался, и это придавало его речи прелесть), несмотря, наконец, на
унаследованные от отца земли и деньги. В студенческие годы у него была
связь с пожилой дамой, тяжело обожавшей его и потом во время войны
посылавшей ему на фронт носки, фуфайки и длинные, страстные, неразборчивые
письма на шершаво-желтой бумаге. Затем была история с женой одного врача,
которая была довольно хороша собой, томна и тонка, но страдала
пренеприятной женской болезнью. Затем в Бад-Гамбурге - молодая русская
дама с чудесными зубами, которая как-то вечером, в ответ на любовные
увещевания, вдруг сказала: "А ведь у меня вставная челюсть, я ее на ночь
вынимаю. Хотите сейчас покажу, если не верите". "Не надо, зачем же", -
пробормотал Кречмар и на следующий день уехал. Наконец, в Берлине, была
некрасивая навязчивая женщина, которая приходила к нему ночевать три раза
в неделю и рассказывала подробно и длительно все свое прошлое, без конца
возвращаясь к одному и тому же и скучно вздыхая в его обьятиях и повторяя
при этом единственное французское словцо, которое она знала: "C est la
vie". Между этими довольно неудачными, вялыми романами, и во время них,
были сотни женщин, о которых он мечтал, с которыми не удавалось как-то
познакомиться и которые проходили мимо, оставив на день, на два ощущение
невыносимой утраты.
Он женился не то чтоб не любя жену, но как-то мало ею взволнованный:
это была дочь театрального антрепренера, миловидная, бледноволосая
барышня, с бесцветными глазами и прыщиками на переносице - кожа у нее была
так нежна, что от малейшего прикосновения оставались на ней розовые
отпечатки. Он женился потому, что как-то так вышло, - чрезвычайно пособила
и поездка в горы с нею, с ее братом и с какой-то их необыкновенно
атлетической теткой, сломавшей себе наконец ногу в Понтрезине. Что-то
такое милое, легкое было в Аннелизе, так она хорошо смеялась, словно тихо
переливалась через край. Они повенчались в Мюнхене, дабы избежать наплыва
берлинских знакомых. Цвели каштаны. Один из лакеев в гостинице умел
говорить на восьми языках. У жены был нежный маленький шрам - след
аппендицита.
Она была ласкова, послушна, тиха, но изредка на нее находили припадки
стыдливой, нервной страстности, и тогда Кречмару казалось, что никаких
других женщин ему не надобно. Вскоре она забеременела, заходила вразвалку,
пристрастилась к снегу, который ела пригоршнями, быстро сгребая его с
перил палисадника или со спинки скамьи, когда никто не смотрел. Он
испытывал к ней мучительную безвыходную нежность, заботился о ней, - чтоб
она ложилась рано, не делала резких движений, - а по ночам ему снились
какие-то молоденькие полуголые венеры, и пустынный пляж, и ужасная боязнь
быть застигнутым женой. По утрам Аннелиза рассматривала в зеркале свой
конусообразный живот, удовлетворенно и таинственно улыбаясь. Наконец ее
увезли в клинику, и Кречмар недели три жил один, терзаясь, не зная, что
делать с собой, шалея от двух вещей,