пробормотал: "Я уже немножко умею". "Кто
же тебя научил?"-- не поднимая головы, спросил отец. "В
школе,-- ответил Лужин.-- Там некоторые играли". "А!
великолепно,-- сказал отец.-- Начнем, пожалуй..."
Он играл в шахматы с юношеских лет, но редко и
безалаберно, со случайными игроками,-- на волжском пароходе в
погожий вечер, в иностранной санатории, где некогда умирал
брат; на даче с сельским доктором, нелюдимым человеком, который
периодически переставал к ним заглядывать,-- и все эти
случайные партии, полные зевков и бесплодных раздумий, были для
него небрежным отдохновением или просто способом пристойно
молчать в обществе человека, с которым беседа не клеится,--
короткие, незамысловатые партии, не отмеченные ни самолюбием,
ни вдохновением, и которые он всегда одинаково начинал, мало
обращая внимания на ходы противника. Не сетуя на проигрыш, он
все же втайне считал, что играет очень недурно, и если
проигрывает, то по рассеянности, по добродушию, по желанию
оживить игру храбрыми вылазками, и полагал, что, если
приналечь, можно и без теорий опровергнуть любой гамбит из
учебника. Страсть сына к шахматам так поразила его, показалась
такой неожиданной и вместе с тем роковой, неизбежной,-- так
странно и страшно было сидеть на этой яркой веранде, среди
черной летней ночи, против этого мальчика, у которого словно
увеличился, разбух напряженный лоб, как только он склонился над
фигурами,-- так это было все странно и страшно, что
сосредоточить мысль на шахматном ходе он не мог и, притворяясь
думающим, то смутно вспоминал свой беззаконный петербургский
день, оставивший чувство стыда, в которое лучше было не
углубляться, то глядел на легкое, небрежное движение, которым
сын переставлял фигуру. И через несколько минут сын сказал:
"Если так, то мат, а если так, то пропадает ваш ферзь",-- и он,
смутившись, взял ход обратно и задумался по-настоящему,
наклоняя голову то влево, то вправо, медленно протягивая пальцы
к ферзю и быстро отдирая их, как будто обжигаясь, а сын тем
временем, спокойно, с несвойственной ему аккуратностью, убирал
взятые фигуры в ящик. Наконец Лужин старший сделал ход, и сразу
начался разгром его позиций, и тогда он неестественно
рассмеялся и опрокинул своего короля. Так он проиграл три
партии и почувствовал, что, сыграй он еще десять, результат
будет тот же, и все-таки не мог остановиться. В самом начале
четвертой, сын отставил его ход и, покачав головой, сказал
уверенным, недетским голосом: "Худший ответ. Чигорин советует
брать пешку". И когда, с непонятной, безнадежной быстротой, он
проиграл и эту партию, Лужин старший опять, как давеча,
рассмеялся и стал дрожащей рукой наливать себе молоко в
граненый стакан, на дне которого лежал стерженек малины,
всплывший на поверхность, закружившийся, не желавший быть
извлеченным. Сын убрал доску и коробку, положил их в угол на
плетеный столик и, равнодушно пробурчав "спокойной ночи", тихо
прикрыл за собою дверь.
"Ну, что ж, этого следовало ожидать,-- сказал Лужин
старший, вытирая платком кончики пальцев.-- Он не просто
забавляется шахматами, он священнодействует".
Мохнатая, толстобрюхая ночница с горящими глазками,
ударившись о лампу, упала на стол. Легко прошумел ветер по
саду. В гостиной тон
же тебя научил?"-- не поднимая головы, спросил отец. "В
школе,-- ответил Лужин.-- Там некоторые играли". "А!
великолепно,-- сказал отец.-- Начнем, пожалуй..."
Он играл в шахматы с юношеских лет, но редко и
безалаберно, со случайными игроками,-- на волжском пароходе в
погожий вечер, в иностранной санатории, где некогда умирал
брат; на даче с сельским доктором, нелюдимым человеком, который
периодически переставал к ним заглядывать,-- и все эти
случайные партии, полные зевков и бесплодных раздумий, были для
него небрежным отдохновением или просто способом пристойно
молчать в обществе человека, с которым беседа не клеится,--
короткие, незамысловатые партии, не отмеченные ни самолюбием,
ни вдохновением, и которые он всегда одинаково начинал, мало
обращая внимания на ходы противника. Не сетуя на проигрыш, он
все же втайне считал, что играет очень недурно, и если
проигрывает, то по рассеянности, по добродушию, по желанию
оживить игру храбрыми вылазками, и полагал, что, если
приналечь, можно и без теорий опровергнуть любой гамбит из
учебника. Страсть сына к шахматам так поразила его, показалась
такой неожиданной и вместе с тем роковой, неизбежной,-- так
странно и страшно было сидеть на этой яркой веранде, среди
черной летней ночи, против этого мальчика, у которого словно
увеличился, разбух напряженный лоб, как только он склонился над
фигурами,-- так это было все странно и страшно, что
сосредоточить мысль на шахматном ходе он не мог и, притворяясь
думающим, то смутно вспоминал свой беззаконный петербургский
день, оставивший чувство стыда, в которое лучше было не
углубляться, то глядел на легкое, небрежное движение, которым
сын переставлял фигуру. И через несколько минут сын сказал:
"Если так, то мат, а если так, то пропадает ваш ферзь",-- и он,
смутившись, взял ход обратно и задумался по-настоящему,
наклоняя голову то влево, то вправо, медленно протягивая пальцы
к ферзю и быстро отдирая их, как будто обжигаясь, а сын тем
временем, спокойно, с несвойственной ему аккуратностью, убирал
взятые фигуры в ящик. Наконец Лужин старший сделал ход, и сразу
начался разгром его позиций, и тогда он неестественно
рассмеялся и опрокинул своего короля. Так он проиграл три
партии и почувствовал, что, сыграй он еще десять, результат
будет тот же, и все-таки не мог остановиться. В самом начале
четвертой, сын отставил его ход и, покачав головой, сказал
уверенным, недетским голосом: "Худший ответ. Чигорин советует
брать пешку". И когда, с непонятной, безнадежной быстротой, он
проиграл и эту партию, Лужин старший опять, как давеча,
рассмеялся и стал дрожащей рукой наливать себе молоко в
граненый стакан, на дне которого лежал стерженек малины,
всплывший на поверхность, закружившийся, не желавший быть
извлеченным. Сын убрал доску и коробку, положил их в угол на
плетеный столик и, равнодушно пробурчав "спокойной ночи", тихо
прикрыл за собою дверь.
"Ну, что ж, этого следовало ожидать,-- сказал Лужин
старший, вытирая платком кончики пальцев.-- Он не просто
забавляется шахматами, он священнодействует".
Мохнатая, толстобрюхая ночница с горящими глазками,
ударившись о лампу, упала на стол. Легко прошумел ветер по
саду. В гостиной тон