керосиновые лампы.
Опираясь на трость и держась за перила, в сиреневом пеньюаре,
тяжело спускалась мать, и лицо у нее было испуганное. "Я не
понимаю, почему твой отец еще не приехал",-- сказала она и, с
трудом передвигаясь, вышла на веранду, стала вглядываться в
дорогу между еловых стволов, обтянутых там и сям ярко-рыжим
лучом.
Он приехал только к десяти, опоздал, оказывается, на
поезд, очень много было дел, обедал с издателем,-- нет, нет,
супа не нужно. Он смеялся и говорил очень громко и шумно ел, и
Лужин вдруг почувствовал, что отец все время смотрит на него,
точно ошеломлен его присутствием Обед как-то слился с вечерним
чаем, мать, облокотясь на стол, молча щурилась, глядя на
тарелку с малиной, и, чем веселее рассказывал отец, тем больше
она щурилась. Потом она встала и тихо ушла, и Лужину
показалось, что все это уже раз было. Он остался на веранде
один с отцом и боялся поднять голову, все время чувствуя на
себе пристальный, странный взгляд.
"Как вы изволили провести время? -- вдруг сказал отец.--
Чем занимались?" "Ничем",-- ответил Лужин. "А теперь что вы
собираетесь делать? -- тем же напряженно шутливым голосом,
подражая манере сына говорить на вы, спросил Лужин старший.--
Хотите уже спать ложиться или тут со мной посидеть?" Лужин убил
комара и очень осторожно, снизу и сбоку, взглянул на отца. У
отца была крошка на бороде, и неприятно насмешливо блестели
глаза. "Знаешь что? -- сказал он, и крошка спрыгнула.-- Знаешь
что? Давай во что-нибудь сыграем. Хочешь, например, я тебя
научу в шахматы?"
Он увидел, как сын медленно покраснел, и, пожалев его,
поспешно добавил: "Или в кабалу,-- там есть карты в столике".
"А шахмат у нас нет",-- хрипло сказал Лужин и опять осторожно
взглянул на отца, "Хорошие остались в Петербурге,-- спокойно
сказал отец,-- но, кажется, есть старые на чердаке. Пойдем,
посмотрим".
Действительно,-- при свете лампы, которую высоко держал
отец, Лужин нашел в ящике, среди всякого хлама, доску и при
этом опять почувствовал, что все это уже было раз,-- открытый
ящик с торчащим сбоку гвоздем, пылью опушенные книги,
деревянная доска с трещиной посредине. Нашлась и коробочка с
выдвижной крышкой; в ней были щуплые шахматные фигуры. И все
время, пока он искал, а потом нес шахматы вниз, на веранду,
Лужин старался понять, случайно ли отец заговорил о шахматах,
или подсмотрел что-нибудь,-- и самое простое объяснение не
приходило ему в голову, как иногда, при решении задач, ключом к
ней оказывается ход, который представляется запретным,
невозможным, естественным образом выпадающим из ряда возможных
ходов. И теперь, когда на освещенном столе, между лампой и
Простоквашей, была положена доска, и отец стал ее вытирать
газетой, лицо у него было уже не насмешливое, и Лужин, забыв
страх, забыв тайну, вдруг наполнился горделивым волнением при
мысли о том, что он может, если пожелает, показать свое
искусство. Отец начал расставлять фигуры. Одну из пешек
заменяла нелепая фиолетовая штучка вроде бутылочки; вместо
одной ладьи была шашка; кони были без голов, и та конская
голова, которая осталась после опорожнения коробки (вместе с
маленькой игральной костью и красной фишкой), оказалась
неподходящей ни к одному из них. Когда все было расставлено,
Лужин вдруг решился и
Опираясь на трость и держась за перила, в сиреневом пеньюаре,
тяжело спускалась мать, и лицо у нее было испуганное. "Я не
понимаю, почему твой отец еще не приехал",-- сказала она и, с
трудом передвигаясь, вышла на веранду, стала вглядываться в
дорогу между еловых стволов, обтянутых там и сям ярко-рыжим
лучом.
Он приехал только к десяти, опоздал, оказывается, на
поезд, очень много было дел, обедал с издателем,-- нет, нет,
супа не нужно. Он смеялся и говорил очень громко и шумно ел, и
Лужин вдруг почувствовал, что отец все время смотрит на него,
точно ошеломлен его присутствием Обед как-то слился с вечерним
чаем, мать, облокотясь на стол, молча щурилась, глядя на
тарелку с малиной, и, чем веселее рассказывал отец, тем больше
она щурилась. Потом она встала и тихо ушла, и Лужину
показалось, что все это уже раз было. Он остался на веранде
один с отцом и боялся поднять голову, все время чувствуя на
себе пристальный, странный взгляд.
"Как вы изволили провести время? -- вдруг сказал отец.--
Чем занимались?" "Ничем",-- ответил Лужин. "А теперь что вы
собираетесь делать? -- тем же напряженно шутливым голосом,
подражая манере сына говорить на вы, спросил Лужин старший.--
Хотите уже спать ложиться или тут со мной посидеть?" Лужин убил
комара и очень осторожно, снизу и сбоку, взглянул на отца. У
отца была крошка на бороде, и неприятно насмешливо блестели
глаза. "Знаешь что? -- сказал он, и крошка спрыгнула.-- Знаешь
что? Давай во что-нибудь сыграем. Хочешь, например, я тебя
научу в шахматы?"
Он увидел, как сын медленно покраснел, и, пожалев его,
поспешно добавил: "Или в кабалу,-- там есть карты в столике".
"А шахмат у нас нет",-- хрипло сказал Лужин и опять осторожно
взглянул на отца, "Хорошие остались в Петербурге,-- спокойно
сказал отец,-- но, кажется, есть старые на чердаке. Пойдем,
посмотрим".
Действительно,-- при свете лампы, которую высоко держал
отец, Лужин нашел в ящике, среди всякого хлама, доску и при
этом опять почувствовал, что все это уже было раз,-- открытый
ящик с торчащим сбоку гвоздем, пылью опушенные книги,
деревянная доска с трещиной посредине. Нашлась и коробочка с
выдвижной крышкой; в ней были щуплые шахматные фигуры. И все
время, пока он искал, а потом нес шахматы вниз, на веранду,
Лужин старался понять, случайно ли отец заговорил о шахматах,
или подсмотрел что-нибудь,-- и самое простое объяснение не
приходило ему в голову, как иногда, при решении задач, ключом к
ней оказывается ход, который представляется запретным,
невозможным, естественным образом выпадающим из ряда возможных
ходов. И теперь, когда на освещенном столе, между лампой и
Простоквашей, была положена доска, и отец стал ее вытирать
газетой, лицо у него было уже не насмешливое, и Лужин, забыв
страх, забыв тайну, вдруг наполнился горделивым волнением при
мысли о том, что он может, если пожелает, показать свое
искусство. Отец начал расставлять фигуры. Одну из пешек
заменяла нелепая фиолетовая штучка вроде бутылочки; вместо
одной ладьи была шашка; кони были без голов, и та конская
голова, которая осталась после опорожнения коробки (вместе с
маленькой игральной костью и красной фишкой), оказалась
неподходящей ни к одному из них. Когда все было расставлено,
Лужин вдруг решился и