что было в начале. Это меня серьезно испугало.
Что-то неладное творилось у меня в голове - я перестал или еще не
умел понимать серьезные вещи. И я, отложив Лесосекова, принялся за
Флавиана и даже Ликоспастова и в последнем налетел на сюрприз.
Именно, читая рассказ, в котором был описан некий журналист (рассказ
назывался "Жилец по ордеру"), я узнал продранный диван с выскочившей
наружу пружиной, промокашку на столе... Иначе говоря, в рассказе был
описан... я!
Брюки те же самые, втянутая в плечи голова и волчьи глаза...
Ну, я, одним словом! Но, клянусь всем, что было у меня дорогого в
жизни, я описан несправедливо. Я вовсе не хитрый, не жадный, не
лукавый, не лживый, не карьерист и чепухи такой, как в этом рассказе,
никогда не произносил! Невыразима была моя грусть по прочтении
ликоспастовского рассказа, и решил я все же взглянуть со стороны на
себя построже, и за это решение очень обязан
Ликоспастову.
Однако грусть и размышления мои по поводу моего
несовершенства ничего, собственно, не стоили, по сравнению с ужасным
сознанием, что я ничего не извлек из книжек самых наилучших
писателей, путей, так сказать, не обнаружил, огней впереди не увидел,
и все мне опостылело.
И, как червь, начала сосать мне
сердце прескверная мысль, что никакого, собственно, писателя из меня
не выйдет. И тут же столкнулся с еще более ужасной мыслью о том,
что... а ну, как выйдет такой, как Ликоспастов? Осмелев, скажу и
больше: а вдруг даже такой, как Агап>енов? Гомоза? Что такое гомоза? И
зачем кафры? Все это чепуха, уверяю вас!
Вне очерков я много проводил времени на диване, читая разные
книжки, которые, по мере приобретения, укладывал на хромоногой
этажерке и на столе и попросту в углу. Со своим собственным
произведением я поступил так: уложил оставшиеся девять экземпляров и
рукопись в ящики стола, запер их на ключ и решил никогда, никогда в
жизни к ним не возвращаться.
Вьюга разбудила меня однажды. Вьюжный был март и бушевал,
хотя и шел уже к концу. И опять, как тогда, я проснулся в слезах!
Какая слабость, ах, какая слабость! И опять те же люди, и опять
дальний город, и бок рояля, и выстрелы, и еще какой-то поверженный на
снегу.
Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом
обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но
что же делать с ними?
Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку
романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по
вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное.
Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более
того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и
в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые
фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра,
и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как
на странице в маленькой комнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь
вытянул бы лапу и стал бы скрести страницу. Воображаю, какое
любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапа царапала бы
буквы!
С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо
слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом,
надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу. Сказали бы,
что играют внизу под полом, и даже сказали бы, возможно, что именно
играют. Но я не обратил бы внимания на эти слова. Нет, нет! Играют на
рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но
этого ма
Что-то неладное творилось у меня в голове - я перестал или еще не
умел понимать серьезные вещи. И я, отложив Лесосекова, принялся за
Флавиана и даже Ликоспастова и в последнем налетел на сюрприз.
Именно, читая рассказ, в котором был описан некий журналист (рассказ
назывался "Жилец по ордеру"), я узнал продранный диван с выскочившей
наружу пружиной, промокашку на столе... Иначе говоря, в рассказе был
описан... я!
Брюки те же самые, втянутая в плечи голова и волчьи глаза...
Ну, я, одним словом! Но, клянусь всем, что было у меня дорогого в
жизни, я описан несправедливо. Я вовсе не хитрый, не жадный, не
лукавый, не лживый, не карьерист и чепухи такой, как в этом рассказе,
никогда не произносил! Невыразима была моя грусть по прочтении
ликоспастовского рассказа, и решил я все же взглянуть со стороны на
себя построже, и за это решение очень обязан
Ликоспастову.
Однако грусть и размышления мои по поводу моего
несовершенства ничего, собственно, не стоили, по сравнению с ужасным
сознанием, что я ничего не извлек из книжек самых наилучших
писателей, путей, так сказать, не обнаружил, огней впереди не увидел,
и все мне опостылело.
И, как червь, начала сосать мне
сердце прескверная мысль, что никакого, собственно, писателя из меня
не выйдет. И тут же столкнулся с еще более ужасной мыслью о том,
что... а ну, как выйдет такой, как Ликоспастов? Осмелев, скажу и
больше: а вдруг даже такой, как Агап>енов? Гомоза? Что такое гомоза? И
зачем кафры? Все это чепуха, уверяю вас!
Вне очерков я много проводил времени на диване, читая разные
книжки, которые, по мере приобретения, укладывал на хромоногой
этажерке и на столе и попросту в углу. Со своим собственным
произведением я поступил так: уложил оставшиеся девять экземпляров и
рукопись в ящики стола, запер их на ключ и решил никогда, никогда в
жизни к ним не возвращаться.
Вьюга разбудила меня однажды. Вьюжный был март и бушевал,
хотя и шел уже к концу. И опять, как тогда, я проснулся в слезах!
Какая слабость, ах, какая слабость! И опять те же люди, и опять
дальний город, и бок рояля, и выстрелы, и еще какой-то поверженный на
снегу.
Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом
обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но
что же делать с ними?
Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку
романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по
вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное.
Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более
того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и
в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые
фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра,
и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как
на странице в маленькой комнатке шевелятся люди. Я уверен, что зверь
вытянул бы лапу и стал бы скрести страницу. Воображаю, какое
любопытство горело бы в кошачьем глазу, как лапа царапала бы
буквы!
С течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчетливо
слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом,
надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу. Сказали бы,
что играют внизу под полом, и даже сказали бы, возможно, что именно
играют. Но я не обратил бы внимания на эти слова. Нет, нет! Играют на
рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но
этого ма