ло часу, а теперь было часа 3
пополуночи, но двое в кабинете бодрствовали, взвинченные коньяком с
лимоном. Накурили они до того, что дым двигался густыми медленными
плоскостями, даже не колыхаясь.
Доктор Борменталь, бледный, с очень решительными глазами, поднял
рюмку с стрекозиной талией.
- Филипп Филиппович, - прочувственно воскликнул он, - я никогда не
забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при
кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня гораздо больше, чем
профессор, учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас
поцеловать, дорогой Филипп Филиппович.
- Да, голубчик, мой... - Растерянно промычал Филипп Филиппович и
поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно
прокуренные усы.
- Ей-богу, Филипп Фили...
- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп
Филиппович, - голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите
стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... "От Севильи до
Гренады..."
- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам?.. - искренно воскликнул
пламенны Борменталь, - если вы не хотите меня обижать, не говорите мне
больше таким образом...
- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." Спасибо... И я вас
полюбил как способного врача.
- Филипп Филиппович, я вам говорю!.. - страстно воскликнул
Борменталь, сорвался с места, плотнее прикрыл дверь, ведущую в коридор и,
вернувшись, продолжал шепотом, - ведь это - единственный исход. Я не смею
вам, конечно, давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы
совершенно замучились, ведь так нельзя же больше работать!
- Абсолютно невозможно, - вздохнув, подтвердил Филипп Филиппович.
- Ну, вот, это же немыслимо, - шептал Борменталь, - в прошлый раз вы
говорили, что боитесь за меня, если бы вы знали, дорогой профессор, как вы
меня этим тронули. Но ведь я же не мальчик и сам соображаю, насколько это
может получиться ужасная шутка. Но по моему глубокому убеждению, другого
выхода нет.
Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:
- И не соблазняйте, даже и не говорите, - профессор заходил по
комнате, закачав дымные волны, - и слушать не буду. Понимаете, что
получиться, если нас накроют. Нам ведь с вами на "принимая во внимание
происхождение" - отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость.
Ведь у нас нет подходящего происхождения, мой дорогой?
- Какой там черт! Отец был судебным следователем в Вильно, - горестно
ответил Борменталь, допивая коньяк.
- Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность.
Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще
хуже. Отец - кафедральный протоиерей. Мерси. "От Севильи до Гренады... В
тихом сумраке ночей..." Вот, черт ее возьми.
- Филипп Филиппович, вы - величина мирового значения, и из-за
какого-то извините за выражение, сукиного сына... Да разве они могут вас
тронуть, помилуйте!
- Тем более, не пойду на это, - задумчиво возразил Филипп Филиппович,
останавливаясь и озираясь на стеклянный шкаф.
- Да почему?
- Потому что вы-то ведь не величина мирового значения.
- Где уж...
- Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же
выскочить на мировом значении, простите... Я - московский студ
пополуночи, но двое в кабинете бодрствовали, взвинченные коньяком с
лимоном. Накурили они до того, что дым двигался густыми медленными
плоскостями, даже не колыхаясь.
Доктор Борменталь, бледный, с очень решительными глазами, поднял
рюмку с стрекозиной талией.
- Филипп Филиппович, - прочувственно воскликнул он, - я никогда не
забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при
кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня гораздо больше, чем
профессор, учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас
поцеловать, дорогой Филипп Филиппович.
- Да, голубчик, мой... - Растерянно промычал Филипп Филиппович и
поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно
прокуренные усы.
- Ей-богу, Филипп Фили...
- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп
Филиппович, - голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите
стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... "От Севильи до
Гренады..."
- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам?.. - искренно воскликнул
пламенны Борменталь, - если вы не хотите меня обижать, не говорите мне
больше таким образом...
- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." Спасибо... И я вас
полюбил как способного врача.
- Филипп Филиппович, я вам говорю!.. - страстно воскликнул
Борменталь, сорвался с места, плотнее прикрыл дверь, ведущую в коридор и,
вернувшись, продолжал шепотом, - ведь это - единственный исход. Я не смею
вам, конечно, давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы
совершенно замучились, ведь так нельзя же больше работать!
- Абсолютно невозможно, - вздохнув, подтвердил Филипп Филиппович.
- Ну, вот, это же немыслимо, - шептал Борменталь, - в прошлый раз вы
говорили, что боитесь за меня, если бы вы знали, дорогой профессор, как вы
меня этим тронули. Но ведь я же не мальчик и сам соображаю, насколько это
может получиться ужасная шутка. Но по моему глубокому убеждению, другого
выхода нет.
Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:
- И не соблазняйте, даже и не говорите, - профессор заходил по
комнате, закачав дымные волны, - и слушать не буду. Понимаете, что
получиться, если нас накроют. Нам ведь с вами на "принимая во внимание
происхождение" - отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость.
Ведь у нас нет подходящего происхождения, мой дорогой?
- Какой там черт! Отец был судебным следователем в Вильно, - горестно
ответил Борменталь, допивая коньяк.
- Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность.
Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще
хуже. Отец - кафедральный протоиерей. Мерси. "От Севильи до Гренады... В
тихом сумраке ночей..." Вот, черт ее возьми.
- Филипп Филиппович, вы - величина мирового значения, и из-за
какого-то извините за выражение, сукиного сына... Да разве они могут вас
тронуть, помилуйте!
- Тем более, не пойду на это, - задумчиво возразил Филипп Филиппович,
останавливаясь и озираясь на стеклянный шкаф.
- Да почему?
- Потому что вы-то ведь не величина мирового значения.
- Где уж...
- Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же
выскочить на мировом значении, простите... Я - московский студ