рол себе скулы так, что Филипп
Филиппович и доктор Борменталь накладывали ему на порез швы, отчего
Шариков долго выл, заливаясь слезами.
Следующую ночь в кабинете профессора в зеленом полумраке сидели двое
- сам Филипп Филиппович и верный, привязанный к нему Борменталь. В доме
уже спали. Филипп Филиппович был в своем лазоревом халате и красных
туфлях, а Борменталь в рубашке и синих подтяжках. Между врачами на круглом
столе рядом с пухлым альбомом стояла бутылка коньяку, блюдечко с лимоном и
сигарный ящик. Ученые, накурив полную комнату, с жаром обсуждали последние
события: этим вечером Шариков присвоил в кабинете Филиппа Филипповича два
червонца, лежавшие под пресс-папье, пропал из квартиры, вернулся поздно и
совершенно пьяный. Этого мало. С ним явились две неизвестных личности,
шумевших на парадной лестнице и изъявивших желание ночевать в гостях у
Шарикова. Удалились означенные личности лишь после того, как Федор,
присутствовавший при этой сцене в осеннем пальто, накинутом сверх белья,
позвонил по телефону в 45 отделение милиции. Личности мгновенно отбыли,
лишь только Федор повесил трубку. Неизвестно куда после ухода личностей
задевалась малахитовая пепельница с подзеркальника в передней бобровая
шапка Филиппа Филипповича и его же трость, на каковой трости золотой вязью
было написано: "Дорогому и уважаемому Филиппу Филипповичу благодарные
ординаторы в день ...ъ", дальше шла римская цифра X.
- Кто они такие? - наступал Филипп Филиппович, сжимая кулаки на
Шарикова.
Тот, шатаясь и прилипая к шубам, бормотал насчет того, что личности
ему неизвестны, что они не сукины сыны какие-нибудь, а - хорошие.
- Изумительнее всего, что ведь они же оба пьяные... Как же они
ухитрились? - поражался Филипп Филиппович, глядя на то место в стойке, где
некогда помещалась память юбилея.
- Специалисты, - пояснил Федор, удаляясь спать с рублем в кармане.
От двух червонцев Шариков категорически отперся и при этом выговорил
что-то неявственное насчет того, что вот, мол, он не один в квартире.
- Ага, быть может, это доктор Борменталь свистнул червонцы? -
осведомился Филипп Филиппович тихим, но страшным по оттенку голосом.
Шариков качнулся, открыл совершенно посоловевшие глаза и высказал
предположение:
- А может быть, Зинка взяла...
- Что такое?.. - закричала Зина, появившись в дверях как привидение,
прикрывая на груди расстегнутую кофточку ладонью, - да как он...
Шея Филиппа Филипповича налилась красным цветом.
- Спокойно, Зинуша, - молвил он, простирая к ней руку, - не волнуйся,
мы все это устроим.
Зина немедленно заревела, распустив губы, и ладонь запрыгала у нее на
ключице.
- Зина, как вам не стыдно? Кто же может подумать? Фу, какой срам! -
заговорил Борменталь растерянно.
- Ну, Зина, ты - дура, прости господи, - начал было Филипп
Филиппович.
Но тут Зинин плач прекратился сам собой и все умолкли. Шарикову стало
нехорошо. Стукнувшись головой об стену он издал звук - не то "и", не то
"е" - вроде "эээ"! Лицо его побледнело и судорожно задвигалась челюсть.
- Ведро ему, негодяю, из смотровой дать!
И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым. Когда его отводили
спать, он, пошатываясь в руках Борменталя, очень нежно и мелодически
ругался скверными словами, выговаривая их с трудом.
Вся эта история произошла око
Филиппович и доктор Борменталь накладывали ему на порез швы, отчего
Шариков долго выл, заливаясь слезами.
Следующую ночь в кабинете профессора в зеленом полумраке сидели двое
- сам Филипп Филиппович и верный, привязанный к нему Борменталь. В доме
уже спали. Филипп Филиппович был в своем лазоревом халате и красных
туфлях, а Борменталь в рубашке и синих подтяжках. Между врачами на круглом
столе рядом с пухлым альбомом стояла бутылка коньяку, блюдечко с лимоном и
сигарный ящик. Ученые, накурив полную комнату, с жаром обсуждали последние
события: этим вечером Шариков присвоил в кабинете Филиппа Филипповича два
червонца, лежавшие под пресс-папье, пропал из квартиры, вернулся поздно и
совершенно пьяный. Этого мало. С ним явились две неизвестных личности,
шумевших на парадной лестнице и изъявивших желание ночевать в гостях у
Шарикова. Удалились означенные личности лишь после того, как Федор,
присутствовавший при этой сцене в осеннем пальто, накинутом сверх белья,
позвонил по телефону в 45 отделение милиции. Личности мгновенно отбыли,
лишь только Федор повесил трубку. Неизвестно куда после ухода личностей
задевалась малахитовая пепельница с подзеркальника в передней бобровая
шапка Филиппа Филипповича и его же трость, на каковой трости золотой вязью
было написано: "Дорогому и уважаемому Филиппу Филипповичу благодарные
ординаторы в день ...ъ", дальше шла римская цифра X.
- Кто они такие? - наступал Филипп Филиппович, сжимая кулаки на
Шарикова.
Тот, шатаясь и прилипая к шубам, бормотал насчет того, что личности
ему неизвестны, что они не сукины сыны какие-нибудь, а - хорошие.
- Изумительнее всего, что ведь они же оба пьяные... Как же они
ухитрились? - поражался Филипп Филиппович, глядя на то место в стойке, где
некогда помещалась память юбилея.
- Специалисты, - пояснил Федор, удаляясь спать с рублем в кармане.
От двух червонцев Шариков категорически отперся и при этом выговорил
что-то неявственное насчет того, что вот, мол, он не один в квартире.
- Ага, быть может, это доктор Борменталь свистнул червонцы? -
осведомился Филипп Филиппович тихим, но страшным по оттенку голосом.
Шариков качнулся, открыл совершенно посоловевшие глаза и высказал
предположение:
- А может быть, Зинка взяла...
- Что такое?.. - закричала Зина, появившись в дверях как привидение,
прикрывая на груди расстегнутую кофточку ладонью, - да как он...
Шея Филиппа Филипповича налилась красным цветом.
- Спокойно, Зинуша, - молвил он, простирая к ней руку, - не волнуйся,
мы все это устроим.
Зина немедленно заревела, распустив губы, и ладонь запрыгала у нее на
ключице.
- Зина, как вам не стыдно? Кто же может подумать? Фу, какой срам! -
заговорил Борменталь растерянно.
- Ну, Зина, ты - дура, прости господи, - начал было Филипп
Филиппович.
Но тут Зинин плач прекратился сам собой и все умолкли. Шарикову стало
нехорошо. Стукнувшись головой об стену он издал звук - не то "и", не то
"е" - вроде "эээ"! Лицо его побледнело и судорожно задвигалась челюсть.
- Ведро ему, негодяю, из смотровой дать!
И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым. Когда его отводили
спать, он, пошатываясь в руках Борменталя, очень нежно и мелодически
ругался скверными словами, выговаривая их с трудом.
Вся эта история произошла око