х
амеб, а во-вторых, отличались какою-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных и
работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи,
взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в
третий день он перешел к первоисточнику, т. е. к красному лучу.
- Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, не исследованный
никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, - это
получается ли он только от электричества или от солнца, - бормотал Персиков
самому себе.
И в течение еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа Персиков
поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним
словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света.
- Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил
к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая
простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена им, Ивановым, и
действительно это чудовищно! Вы только посмотрите...
- Вы посмотрите, Владимир Ипатьич! - говорил Иванов, в ужасе прилипая
глазом к окуляру. - Что делается?! Они растут на моих глазах... Гляньте,
гляньте...
- Я их наблюдаю уже третий день, - вдохновенно ответил Персиков.
Из Германии после запроса через Комиссариат просвещения Персикову
прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые,
двояковогнутые и даже какие-то выпукло-вогнутые шлифованные стекла.
Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно
уловил красный луч. И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч
вышел жирный, сантимера 4 в поперечнике, острый, сильный.
1 июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с
икрой лягушек, освещенной лучом. Опыты эти дали потрясающие результаты. В
течение 2 суток из икринок вылупились тысячи головастиков. Но этого мало, в
течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых
и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной. Зато
оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без
всякого луча вывели новое поколение и при этом совершенно бесчисленное. В
кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползались из
кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках
завывали хоры, как на болоте. Через неделю ученый почувствовал, что он
шалеет. Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия. Разросшееся
болотное поколение наконец удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.
Куриная история
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске
Костромской губернии Стекловского уезда, на крылечко домика на бывшей
Соборной, а ныне Персональной улице, вышла повязанная платочком женщина в
сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта рыдала так громко,
что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья голова в
пуховом платке и воскликнула:
- Что ты, Степановна, али еще?
- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывш
амеб, а во-вторых, отличались какою-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных и
работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи,
взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в
третий день он перешел к первоисточнику, т. е. к красному лучу.
- Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, не исследованный
никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, - это
получается ли он только от электричества или от солнца, - бормотал Персиков
самому себе.
И в течение еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа Персиков
поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним
словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света.
- Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил
к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая
простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена им, Ивановым, и
действительно это чудовищно! Вы только посмотрите...
- Вы посмотрите, Владимир Ипатьич! - говорил Иванов, в ужасе прилипая
глазом к окуляру. - Что делается?! Они растут на моих глазах... Гляньте,
гляньте...
- Я их наблюдаю уже третий день, - вдохновенно ответил Персиков.
Из Германии после запроса через Комиссариат просвещения Персикову
прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые,
двояковогнутые и даже какие-то выпукло-вогнутые шлифованные стекла.
Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно
уловил красный луч. И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч
вышел жирный, сантимера 4 в поперечнике, острый, сильный.
1 июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с
икрой лягушек, освещенной лучом. Опыты эти дали потрясающие результаты. В
течение 2 суток из икринок вылупились тысячи головастиков. Но этого мало, в
течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых
и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной. Зато
оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без
всякого луча вывели новое поколение и при этом совершенно бесчисленное. В
кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползались из
кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках
завывали хоры, как на болоте. Через неделю ученый почувствовал, что он
шалеет. Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия. Разросшееся
болотное поколение наконец удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.
Куриная история
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске
Костромской губернии Стекловского уезда, на крылечко домика на бывшей
Соборной, а ныне Персональной улице, вышла повязанная платочком женщина в
сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта рыдала так громко,
что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья голова в
пуховом платке и воскликнула:
- Что ты, Степановна, али еще?
- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывш