Персиков
растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами.
- Но как же это так? Ведь это чудовищно!.. Это чудовищно, - повторил
он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-ни-маю, - протянул
он, сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху, - поймаю. Может быть, и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет днем солнце. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным колпаком накрыл
микроскоп. На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края
колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой
палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.
- Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, - сказал ученый. -
Иначе я его так бы и не заметил. Но что это сулит?.. Ведь это сулит черт
знает что такое?..
Персиков поймал
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к
окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном
завитке особенно ярко и жирно выделился один луч. Луч этот был ярко-красного
цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что
ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный глаз виртуоза. В луче профессор разглядел то, что было в тысячу
раз значительнее и важнее самого луча. Благодаря тому что ассистент отозвал
профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча, и
получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы лежали
вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч,
происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь. Серенькие
амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней
оживали. Какая-то сила вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись
друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не
подобрать, размножение. Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову,
они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались на
части в луче, и каждая из частей в течение 2 секунд становилась новым и
свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и
зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение. В
красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная
борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья
и глотали. Среди рожденных валялись трупы погибших в борьбе за
существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенны
растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами.
- Но как же это так? Ведь это чудовищно!.. Это чудовищно, - повторил
он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-ни-маю, - протянул
он, сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху, - поймаю. Может быть, и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет днем солнце. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным колпаком накрыл
микроскоп. На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края
колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой
палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.
- Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, - сказал ученый. -
Иначе я его так бы и не заметил. Но что это сулит?.. Ведь это сулит черт
знает что такое?..
Персиков поймал
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к
окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном
завитке особенно ярко и жирно выделился один луч. Луч этот был ярко-красного
цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что
ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный глаз виртуоза. В луче профессор разглядел то, что было в тысячу
раз значительнее и важнее самого луча. Благодаря тому что ассистент отозвал
профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча, и
получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы лежали
вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч,
происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь. Серенькие
амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней
оживали. Какая-то сила вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись
друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не
подобрать, размножение. Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову,
они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались на
части в луче, и каждая из частей в течение 2 секунд становилась новым и
свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и
зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение. В
красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная
борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья
и глотали. Среди рожденных валялись трупы погибших в борьбе за
существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенны