мрачный го-
лос, пропевший: "...Скалы, мой приют..."- И варенуха решил, что
в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радио театра.
- Не отвечает квартира, - сказал варенуха, кладя трубку на
рычаг, - попробовать разве позвонить еще...
Он не договорил. В дверях появилась все та же женщина, и
оба, и римский и варенуха, поднялись ей навстречу, а она вынула
из сумки уже не белый, а какой-то темный листок.
- Это уже становится интересно, - процедил сквозь зубы ва-
ренуха, провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый
листком овладел римский.
На темном фоне фотографической бумаги отчетливо выделялись
черные писанные строки:
"Доказательство мой почерк моя подпись молнируйте подтверж-
дение установите секретное наблюдение воландом лиходееб".
За двенадцать лет своей деятельности в театрах варенуха
видал всякие виды, но тут он почувствовал, что ум его застила-
ется как бы пеленою, и он ничего не сумел произнести, кроме
житейской и притом совершенно нелепой фразы:
- этого не может быть!
Римский же поступил не так. Он поднялся, открыл дверь, ряв-
кнул в нее курьерше, сидящей на табуретке:
- никого, кроме почтальонов, не впускать!- И запер кабинет
на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал
тщательно сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме
с буквами в степиных резолюциях и в его же подписях, снабженных
винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал
в щеку римского.
- Это его почерк, - наконец твердо сказал финдиректор, а
варенуха отозвался, как эхо:
- его.
Вглядевшись в лицо римского, администратор подивился пере-
мене, происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как
будто еще более похудел и даже постарел, а глаза его в роговой
оправе утратили свою обычную колючесть, и появилась в них не
только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты
великого изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды взды-
мал руки, как распятый, и выпил целый стакан желтоватой воды из
графина, и восклицал:
- не понимаю! Не по-ни-ма-ю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. По-
ложение финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут
же, не сходя с места, изобрести обыкновенные об"Яснения явлений
необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе степу в ночной
сорочке и без сапог влезающим сегодня около половины двенад-
цатого в какой-то невиданный сверхбыстроходный самолет, а затем
его же, степу, и тоже в половине двенадцатого, стоящим в носках
на аэродроме в ялте... Черт знает что такое!
Может быть, не степа сегодня говорил с ним по телефону из
собственной своей квартиры? Нет, это говорил степа! Ему ли не
знать степиного голоса! Да если бы сегодня и не степа говорил,
то ведь не далее чем вчера, под вечер, под вечер, степа из сво-
его кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким до-
говором и раздражал финдиректора своим легкомыслием. Как это он
мог уехать или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и
улетел вчера вечером, к полудню сегодняшнего дня не долетел бы.
Или долетел бы?
- Сколько километров до ялты?- Спросил римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
- думал! Уже думал! До севастополя по железной дороге около
полутора тысяч километров. Да до ялты накинь еще восемьдесят
километров. Но по возд
лос, пропевший: "...Скалы, мой приют..."- И варенуха решил, что
в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радио театра.
- Не отвечает квартира, - сказал варенуха, кладя трубку на
рычаг, - попробовать разве позвонить еще...
Он не договорил. В дверях появилась все та же женщина, и
оба, и римский и варенуха, поднялись ей навстречу, а она вынула
из сумки уже не белый, а какой-то темный листок.
- Это уже становится интересно, - процедил сквозь зубы ва-
ренуха, провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый
листком овладел римский.
На темном фоне фотографической бумаги отчетливо выделялись
черные писанные строки:
"Доказательство мой почерк моя подпись молнируйте подтверж-
дение установите секретное наблюдение воландом лиходееб".
За двенадцать лет своей деятельности в театрах варенуха
видал всякие виды, но тут он почувствовал, что ум его застила-
ется как бы пеленою, и он ничего не сумел произнести, кроме
житейской и притом совершенно нелепой фразы:
- этого не может быть!
Римский же поступил не так. Он поднялся, открыл дверь, ряв-
кнул в нее курьерше, сидящей на табуретке:
- никого, кроме почтальонов, не впускать!- И запер кабинет
на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал
тщательно сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме
с буквами в степиных резолюциях и в его же подписях, снабженных
винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал
в щеку римского.
- Это его почерк, - наконец твердо сказал финдиректор, а
варенуха отозвался, как эхо:
- его.
Вглядевшись в лицо римского, администратор подивился пере-
мене, происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как
будто еще более похудел и даже постарел, а глаза его в роговой
оправе утратили свою обычную колючесть, и появилась в них не
только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты
великого изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды взды-
мал руки, как распятый, и выпил целый стакан желтоватой воды из
графина, и восклицал:
- не понимаю! Не по-ни-ма-ю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. По-
ложение финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут
же, не сходя с места, изобрести обыкновенные об"Яснения явлений
необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе степу в ночной
сорочке и без сапог влезающим сегодня около половины двенад-
цатого в какой-то невиданный сверхбыстроходный самолет, а затем
его же, степу, и тоже в половине двенадцатого, стоящим в носках
на аэродроме в ялте... Черт знает что такое!
Может быть, не степа сегодня говорил с ним по телефону из
собственной своей квартиры? Нет, это говорил степа! Ему ли не
знать степиного голоса! Да если бы сегодня и не степа говорил,
то ведь не далее чем вчера, под вечер, под вечер, степа из сво-
его кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким до-
говором и раздражал финдиректора своим легкомыслием. Как это он
мог уехать или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и
улетел вчера вечером, к полудню сегодняшнего дня не долетел бы.
Или долетел бы?
- Сколько километров до ялты?- Спросил римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
- думал! Уже думал! До севастополя по железной дороге около
полутора тысяч километров. Да до ялты накинь еще восемьдесят
километров. Но по возд