лет, и затянулись правдиво описанные в
этой книге происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не
у всех.
Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное по-
лнолуние, под вечер появляется под липами на патриарших прудах
человек лет тридцати или тридцати с лишним. Рыжеватый, зелено-
глазый, скромно одетый человек. Это- сотрудник института ис-
тории и философии, профессор иван николаевич понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на
которой сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми берлиоз
в последний раз в своей жизни видел разваливающуюся на куски
луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золо-
тая, с темным коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, ива-
ном николаевичем, и в то же время стоит на одном месте в своей
высоте.
Ивану николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он
знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров,
лечился после этого и вылечился. Но знает он также, что кое с
чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весен-
ним полнолунием. Лишь оно начнет приближаться, лишь только на-
чинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое ког-
да-то висело выше двух пятисвечий, становится иван николаевич
беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит
ивана николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на патриар-
шие пруды.
Сидя на скамейке, иван иванович уже откровенно разговарива-
ет сам с собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памят-
ный ему турникет.
Час или два проводит так иван николаевич. Затем снимается с
места и всегда по одному и тому же маршруту, через спиридонов-
ку, с пустыми и незрячими глазами идет в арбатские переулки.
232
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит
покосившийся старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке,
за которой он видит пышный, но еще не одетый сад, а в нем-
окрашенный луною с того боку, где выступает фонарь с трехствор-
чатым окном, и темный с другого- готический особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в
этом особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние
не приходится. Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он
неизбежно увидит одно и то же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного чело-
века с бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами
лица. Иван николаевич всегда застает этого обитателя особняка в
одной и той же мечтательной позе, со взором, обращенным к луне.
Ивану николаевичу известно, что, полюбовавшись луной, сидящий
непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них, как
бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике
что-то необыкновенное.
Все дальнейшее иван николаевич знает наизусть. Тут надо
непременно поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас
сидящий начнет беспокойно вертеть головой, блуждающими глазами
ловить что-то в воздухе, непременно восторженно улыбаться, а
затем он вдруг всплеснет руками в какой-то сладостной тоске, а
затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
- венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
- Боги, боги!- Начнет шептать иван николаевич, прячась за
решеткой и не св
этой книге происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не
у всех.
Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное по-
лнолуние, под вечер появляется под липами на патриарших прудах
человек лет тридцати или тридцати с лишним. Рыжеватый, зелено-
глазый, скромно одетый человек. Это- сотрудник института ис-
тории и философии, профессор иван николаевич понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на
которой сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми берлиоз
в последний раз в своей жизни видел разваливающуюся на куски
луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золо-
тая, с темным коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, ива-
ном николаевичем, и в то же время стоит на одном месте в своей
высоте.
Ивану николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он
знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров,
лечился после этого и вылечился. Но знает он также, что кое с
чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весен-
ним полнолунием. Лишь оно начнет приближаться, лишь только на-
чинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое ког-
да-то висело выше двух пятисвечий, становится иван николаевич
беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит
ивана николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на патриар-
шие пруды.
Сидя на скамейке, иван иванович уже откровенно разговарива-
ет сам с собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памят-
ный ему турникет.
Час или два проводит так иван николаевич. Затем снимается с
места и всегда по одному и тому же маршруту, через спиридонов-
ку, с пустыми и незрячими глазами идет в арбатские переулки.
232
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит
покосившийся старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке,
за которой он видит пышный, но еще не одетый сад, а в нем-
окрашенный луною с того боку, где выступает фонарь с трехствор-
чатым окном, и темный с другого- готический особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в
этом особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние
не приходится. Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он
неизбежно увидит одно и то же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного чело-
века с бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами
лица. Иван николаевич всегда застает этого обитателя особняка в
одной и той же мечтательной позе, со взором, обращенным к луне.
Ивану николаевичу известно, что, полюбовавшись луной, сидящий
непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них, как
бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике
что-то необыкновенное.
Все дальнейшее иван николаевич знает наизусть. Тут надо
непременно поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас
сидящий начнет беспокойно вертеть головой, блуждающими глазами
ловить что-то в воздухе, непременно восторженно улыбаться, а
затем он вдруг всплеснет руками в какой-то сладостной тоске, а
затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
- венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
- Боги, боги!- Начнет шептать иван николаевич, прячась за
решеткой и не св