больницу. В полутьме у входа
виднелась телега, лошадь стукнула копытом в гнилые доски.
- Вы, что ли, привезли роженицу? - для чего-то спросил у фигуры, шевелившейся
возле лошади.
- Мы... как же, мы, батюшка, - жалобно ответил бабий голос.
В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной, мигая,
горела лампа-"молния". В коридорчике, ведущем в родильное отделение, мимо меня
прошмыгнула Аксинья с тазом. Из-за двери вдруг донесся слабый стон и замер. Я
открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была ярко освещена
верхней лампой. Рядом с операционным столом на кровати, укрытая одеялом до
подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено болезненной Гримасой,
а намокшие пряди волос прилипли ко лбу. Анна Николаевна, с градусником в руках,
приготовляла раствор в эсмарховской кружке, а вторая акушерка, Пелагея
Ивановна, доставала из шкафика чистые простыни. Фельдшер, прислонившись к
стене, стоял в позе Наполеона. Увидев меня, все встрепенулись. Роженица открыла
глаза, заломила руки и вновь застонала жалобно и тяжко.
- Ну-с, что такое? - спросил я и сам подивился своему тону, настолько он был
уверен и спокоен.
- Поперечное положение, - быстро ответила Анна Николаевна, продолжая подливать
иоду в раствор.
- Та-ак, - протянул я, нахмурясь, - что ж, посмотрим...
- Руки доктору мыть! Аксинья! - тотчас крикнула Анна Николаевна. Лицо ее было
торжественно и серьезно.
Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне
Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу,
откуда она...
Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько
касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась,
впивалась пальцами, комкала простыню.
- Тихонько, тихонько... потерпи, - говорил я, осторожно прикладывая руки к
растянутой жаркой и сухой коже.
Собственно говоря, после того как опытная Анна Николаевна подсказала мне, в чем
дело, исследование это было ни к чему не нужно. Сколько бы я ни исследовал,
больше Анны Николаевны я все равно бы не узнал. Диагноз ее, конечно, был
верный: поперечное положение. Диагноз налицо. Ну, а дальше?..
Хмурясь, я продолжал ощупывать со всех сторон живот и искоса поглядывал на лица
акушерок. Обе они были сосредоточенно серьезны, и в глазах их я прочитал
одобрение моим действиям. Действительно, движения мои были уверены и правильны,
а беспокойство свое я постарался спрятать как можно глубже и ничем его не
проявлять.
- Так, - издохнув, сказал я и приподнялся с кровати, так как смотреть снаружи
было больше нечего, поисследуем изнутри.
Одобрение опять мелькнуло в глазах Анны Николаевны.
- Аксинья!
Опять полилась вода.
"Эх, Додерляйна бы сейчас почитать!" - тоскливо думал я,
намыливая руки. Увы, сделать это сейчас было невозможно. Да и
чем бы помог мне в этот момент Додерляйн? Я смыл густую пену,
смазал пальцы йодом. Зашуршала чистая простыня под руками
Пелагеи Ивановны, и, склонившись к роженице, я стал осторожно и
робко производить внутреннее исследование. В памяти у меня
невольно всплыла картина операционной в акушерской клинике.
Ярко горящие электрические лампы в матовых шарах, блестящий
плиточный пол, всюду сверкающие краны и приборы. Ассистент в
снежно-белом халате манипулирует над роженицей, а вокруг него
три помощника-ординатора, врачи-прак
виднелась телега, лошадь стукнула копытом в гнилые доски.
- Вы, что ли, привезли роженицу? - для чего-то спросил у фигуры, шевелившейся
возле лошади.
- Мы... как же, мы, батюшка, - жалобно ответил бабий голос.
В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной, мигая,
горела лампа-"молния". В коридорчике, ведущем в родильное отделение, мимо меня
прошмыгнула Аксинья с тазом. Из-за двери вдруг донесся слабый стон и замер. Я
открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была ярко освещена
верхней лампой. Рядом с операционным столом на кровати, укрытая одеялом до
подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено болезненной Гримасой,
а намокшие пряди волос прилипли ко лбу. Анна Николаевна, с градусником в руках,
приготовляла раствор в эсмарховской кружке, а вторая акушерка, Пелагея
Ивановна, доставала из шкафика чистые простыни. Фельдшер, прислонившись к
стене, стоял в позе Наполеона. Увидев меня, все встрепенулись. Роженица открыла
глаза, заломила руки и вновь застонала жалобно и тяжко.
- Ну-с, что такое? - спросил я и сам подивился своему тону, настолько он был
уверен и спокоен.
- Поперечное положение, - быстро ответила Анна Николаевна, продолжая подливать
иоду в раствор.
- Та-ак, - протянул я, нахмурясь, - что ж, посмотрим...
- Руки доктору мыть! Аксинья! - тотчас крикнула Анна Николаевна. Лицо ее было
торжественно и серьезно.
Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне
Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу,
откуда она...
Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько
касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась,
впивалась пальцами, комкала простыню.
- Тихонько, тихонько... потерпи, - говорил я, осторожно прикладывая руки к
растянутой жаркой и сухой коже.
Собственно говоря, после того как опытная Анна Николаевна подсказала мне, в чем
дело, исследование это было ни к чему не нужно. Сколько бы я ни исследовал,
больше Анны Николаевны я все равно бы не узнал. Диагноз ее, конечно, был
верный: поперечное положение. Диагноз налицо. Ну, а дальше?..
Хмурясь, я продолжал ощупывать со всех сторон живот и искоса поглядывал на лица
акушерок. Обе они были сосредоточенно серьезны, и в глазах их я прочитал
одобрение моим действиям. Действительно, движения мои были уверены и правильны,
а беспокойство свое я постарался спрятать как можно глубже и ничем его не
проявлять.
- Так, - издохнув, сказал я и приподнялся с кровати, так как смотреть снаружи
было больше нечего, поисследуем изнутри.
Одобрение опять мелькнуло в глазах Анны Николаевны.
- Аксинья!
Опять полилась вода.
"Эх, Додерляйна бы сейчас почитать!" - тоскливо думал я,
намыливая руки. Увы, сделать это сейчас было невозможно. Да и
чем бы помог мне в этот момент Додерляйн? Я смыл густую пену,
смазал пальцы йодом. Зашуршала чистая простыня под руками
Пелагеи Ивановны, и, склонившись к роженице, я стал осторожно и
робко производить внутреннее исследование. В памяти у меня
невольно всплыла картина операционной в акушерской клинике.
Ярко горящие электрические лампы в матовых шарах, блестящий
плиточный пол, всюду сверкающие краны и приборы. Ассистент в
снежно-белом халате манипулирует над роженицей, а вокруг него
три помощника-ординатора, врачи-прак