чему же не заболеть
Карпову Ивану? Да, но позвольте, почему же ему выписан каломель с молочным
сахаром, в маленькой дозе?! Вот почему: Ивану Карпову 2 года! А у него Lues
II! Роковая двойка! В звездах принесли Ивана Карпова, на руках у матери он
отбивался от цепких докторских рук. Все понятно.
Я знаю, я догадываюсь, я понял, где была у мальчишки двух лет первичная
язва, без которой не бывает ничего вторичного. Она была во рту! Он получил
ее с ложечки.
Учи меня, глушь! Учи меня, тишина деревенского дома! Да, много
интересного расскажет старая амбулатория юному врачу.
Выше Ивана Карпова стояла: Авдотья Карпова, 30 лет.
Кто она? Ах, понятно. Это - мать Ивана. На руках-то у нее он плакал.
А ниже Ивана Карпова:
Марья Карпова, 8 лет.
- А это кто? Сестра! Каломель...
Семья налицо. Семья. И не хватает в ней только одного человека - Карпова,
лет 35-40... И неизвестно, как его зовут - Сидор, Петр. О, это неважно!
...дражайшая супруга... дурная болезнь сифиль...
Вот он - документ. Свет в голове. Да, вероятно, приехал с проклятого
фронта и не открылся, а может, и не знал, что нужно открыться. Уехал. А тут
пошло. За Авдотьей - Марья, за Марьей - Иван. Общая чашка со щами,
полотенце...
Вот еще семья. И еще. Вон старик, 70 лет. Lues II. Старик. В чем ты
виноват? Ни в чем. В общей чашке. Внеполовое, внеполовое. Свет ясен. Как
ясен и беловат рассвет раннего декабря. Значит, над амбулаторными записями
и великолепными немецкими учебниками с яркими картинками я просидел всю мою
одинокую ночь.
Уходя в спальню, зевал, бормотал:
- Я буду с ним бороться.
Чтобы бороться, нужно его видеть. И он не замедлил. Лег санный путь, и
бывало, что ко мне приезжало 100 человек в день. День занимался
мутно-белым, а заканчивался черной мглой за окнами, в которую загадочно, с
тихим шорохом уходили последние сани.
Он пошел передо мной разнообразный и коварный. То являлся в виде язв
беловатых в горле у девчонки-подростка. То в виде сабельных искривленных
ног. То в виде подрытых вялых язв на желтых ногах старухи. То в виде
мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб
полулунной короной Венеры. Являлся отраженным наказанием за тьму отцов на
ребятах, с носами, похожими на казачьи села. Но, кроме того, он
проскальзывал и незамеченным мною. Ах, ведь я был со школьной парты!
И до всего доходил своим умом и в одиночестве. Где-то он таился и в
костях и в мозгу.
Я узнал многое.
- Перетирку велели мне тогда делать.
- Черной мазью?
- Черной мазью, батюшка, черной...
- Накрест? Сегодня - руку, завтра - ногу?..
- Как же. И как ты, кормилец, узнал? (Льстиво) .
Как же не узнать? Ах, как не узнать. Вот она - гумма!
- Дурной болью болел?
- Что вы! У нас и в роду этого не слыхивали.
- Угу... Глотка болела?
- Глотка-то? Болела глотка. В прошлом годе.
- Угу... А мазь давал Леонтий Леонтьевич?
- Как же! Черная, как сапог.
- Плохо, дядя, втирал ты мазь. Ах, плохо!..
Я расточал бесчисленные кило серой мази. Я много, много выписывал
иодистого калия и много извергал страстных слов. Некоторых мне удавалось
вернуть после первых шести втираний. Нескольким удалось, хотя большей
частью и неполностью, провести хотя бы первые курсы впрыскиваний. Но
большая часть утекала у меня из рук, как песок в песочных часах, и я не мог
разыскать их в снежной мгле. Ах, я убедился в том, что здесь сифилис тем и
был страшен, что он не был страшен. Вот почему в начале эт
Карпову Ивану? Да, но позвольте, почему же ему выписан каломель с молочным
сахаром, в маленькой дозе?! Вот почему: Ивану Карпову 2 года! А у него Lues
II! Роковая двойка! В звездах принесли Ивана Карпова, на руках у матери он
отбивался от цепких докторских рук. Все понятно.
Я знаю, я догадываюсь, я понял, где была у мальчишки двух лет первичная
язва, без которой не бывает ничего вторичного. Она была во рту! Он получил
ее с ложечки.
Учи меня, глушь! Учи меня, тишина деревенского дома! Да, много
интересного расскажет старая амбулатория юному врачу.
Выше Ивана Карпова стояла: Авдотья Карпова, 30 лет.
Кто она? Ах, понятно. Это - мать Ивана. На руках-то у нее он плакал.
А ниже Ивана Карпова:
Марья Карпова, 8 лет.
- А это кто? Сестра! Каломель...
Семья налицо. Семья. И не хватает в ней только одного человека - Карпова,
лет 35-40... И неизвестно, как его зовут - Сидор, Петр. О, это неважно!
...дражайшая супруга... дурная болезнь сифиль...
Вот он - документ. Свет в голове. Да, вероятно, приехал с проклятого
фронта и не открылся, а может, и не знал, что нужно открыться. Уехал. А тут
пошло. За Авдотьей - Марья, за Марьей - Иван. Общая чашка со щами,
полотенце...
Вот еще семья. И еще. Вон старик, 70 лет. Lues II. Старик. В чем ты
виноват? Ни в чем. В общей чашке. Внеполовое, внеполовое. Свет ясен. Как
ясен и беловат рассвет раннего декабря. Значит, над амбулаторными записями
и великолепными немецкими учебниками с яркими картинками я просидел всю мою
одинокую ночь.
Уходя в спальню, зевал, бормотал:
- Я буду с ним бороться.
Чтобы бороться, нужно его видеть. И он не замедлил. Лег санный путь, и
бывало, что ко мне приезжало 100 человек в день. День занимался
мутно-белым, а заканчивался черной мглой за окнами, в которую загадочно, с
тихим шорохом уходили последние сани.
Он пошел передо мной разнообразный и коварный. То являлся в виде язв
беловатых в горле у девчонки-подростка. То в виде сабельных искривленных
ног. То в виде подрытых вялых язв на желтых ногах старухи. То в виде
мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб
полулунной короной Венеры. Являлся отраженным наказанием за тьму отцов на
ребятах, с носами, похожими на казачьи села. Но, кроме того, он
проскальзывал и незамеченным мною. Ах, ведь я был со школьной парты!
И до всего доходил своим умом и в одиночестве. Где-то он таился и в
костях и в мозгу.
Я узнал многое.
- Перетирку велели мне тогда делать.
- Черной мазью?
- Черной мазью, батюшка, черной...
- Накрест? Сегодня - руку, завтра - ногу?..
- Как же. И как ты, кормилец, узнал? (Льстиво) .
Как же не узнать? Ах, как не узнать. Вот она - гумма!
- Дурной болью болел?
- Что вы! У нас и в роду этого не слыхивали.
- Угу... Глотка болела?
- Глотка-то? Болела глотка. В прошлом годе.
- Угу... А мазь давал Леонтий Леонтьевич?
- Как же! Черная, как сапог.
- Плохо, дядя, втирал ты мазь. Ах, плохо!..
Я расточал бесчисленные кило серой мази. Я много, много выписывал
иодистого калия и много извергал страстных слов. Некоторых мне удавалось
вернуть после первых шести втираний. Нескольким удалось, хотя большей
частью и неполностью, провести хотя бы первые курсы впрыскиваний. Но
большая часть утекала у меня из рук, как песок в песочных часах, и я не мог
разыскать их в снежной мгле. Ах, я убедился в том, что здесь сифилис тем и
был страшен, что он не был страшен. Вот почему в начале эт