до исследования
предаваться отчаянию нельзя. Да и после исследования ему не место: я
рассказал о том, с каким успехом мы лечим эту дурную болезнь - сифилис.
- Подлец, подлец, - всхлипнула молодая женщина и давилась слезами.
- Подлец, - вторил я.
Так довольно долго мы называли бранными словами дражайшего супруга,
побывавшего дома и отбывшего в город Москву.
Наконец лицо женщины стало высыхать, остались лишь пятна, и тяжко
набрякли веки над черными отчаянными глазами.
- Что я буду делать? Ведь у меня двое детей, - говорила она сухим
измученным голосом.
- Погодите, погодите, - бормотал я, - видно будет, что делать.
Я позвал акушерку Пелагею Ивановну, втроем мы уединились в отдельной
палате, где было гинекологическое кресло.
- Ах, прохвост, ах, прохвост, - сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна.
Женщина молчала, глаза ее были, как две черные ямки, она всматривалась в
окно - в сумерки.
Это был и один из самых внимательных осмотров в моей жизни. Мы с Пелагеей
Ивановной не оставили ни одной пяди тела. И нигде и ничего подозрительного
я не нашел.
- Знаете что, - сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня
не обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва,
- знаете что?.. Перестаньте волноваться! Есть надежда. Надежда. Правда, все
еще может случиться, но сейчас у вас ничего нет.
- Нет?! - сипло спросила женщина. - Нет? - Искры появились у нее в
глазах, и розовая краска тронула скулы. - А вдруг сделается?.. А?..
- Я сам не пойму, - вполголоса сказал я Пелагее Ивановне, - судя по тому,
что она рассказывала, должно у нее быть заражение, однако же ничего нет.
- Ничего нет, - как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.
Мы еще несколько минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных
интимных вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.
Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный
пополам. Надежда закралась в нее, потом тотчас умирала. Она еще раз
всплакнула и ушла темной тенью. С тех пор меч повис над женщиной. Каждую
субботу беззвучно появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась,
резче выступили скулы, глаза запали и окружились тенями. Сосредоточенная
дума оттянула углы ее губ книзу. Она привычным жестом разматывала платок,
затем мы уходили втроем в палату. Осматривали ее.
Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она
стала отходить понемногу. Живой блеск зарождался в глазах, лицо оживало,
расправлялась стянутая маска. Наши шансы росли. Таяла опасность. На
четвертую субботу я говорил уже уверенно. За моими плечами было около 90%
за благополучный исход. Прошел с лихвой первый 21-дневный знаменитый срок.
Остались дальние случайные, когда язва развивается с громадным запозданием.
Прошли, наконец, и эти сроки, и однажды, отбросив в таз сияющее зеркало, в
последний раз ощупав железы, я сказал женщине:
- Вы вне всякой опасности. Больше не приезжайте. Это - счастливый случай.
- Ничего не будет? - спросила она незабываемым голосом.
- Ничего.
Не хватит у меня уменья описать ее лицо. Помню только, как она
поклонилась низко в пояс и исчезла.
Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток - два фунта
масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял.
И очень этим гордился, вследствие юности. Но впоследствии, когда мне
приходилось голодать в революционные годы, не раз вспоминал лампу-молнию,
черные глаза и золотой кусок масла с в
предаваться отчаянию нельзя. Да и после исследования ему не место: я
рассказал о том, с каким успехом мы лечим эту дурную болезнь - сифилис.
- Подлец, подлец, - всхлипнула молодая женщина и давилась слезами.
- Подлец, - вторил я.
Так довольно долго мы называли бранными словами дражайшего супруга,
побывавшего дома и отбывшего в город Москву.
Наконец лицо женщины стало высыхать, остались лишь пятна, и тяжко
набрякли веки над черными отчаянными глазами.
- Что я буду делать? Ведь у меня двое детей, - говорила она сухим
измученным голосом.
- Погодите, погодите, - бормотал я, - видно будет, что делать.
Я позвал акушерку Пелагею Ивановну, втроем мы уединились в отдельной
палате, где было гинекологическое кресло.
- Ах, прохвост, ах, прохвост, - сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна.
Женщина молчала, глаза ее были, как две черные ямки, она всматривалась в
окно - в сумерки.
Это был и один из самых внимательных осмотров в моей жизни. Мы с Пелагеей
Ивановной не оставили ни одной пяди тела. И нигде и ничего подозрительного
я не нашел.
- Знаете что, - сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня
не обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва,
- знаете что?.. Перестаньте волноваться! Есть надежда. Надежда. Правда, все
еще может случиться, но сейчас у вас ничего нет.
- Нет?! - сипло спросила женщина. - Нет? - Искры появились у нее в
глазах, и розовая краска тронула скулы. - А вдруг сделается?.. А?..
- Я сам не пойму, - вполголоса сказал я Пелагее Ивановне, - судя по тому,
что она рассказывала, должно у нее быть заражение, однако же ничего нет.
- Ничего нет, - как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.
Мы еще несколько минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных
интимных вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.
Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный
пополам. Надежда закралась в нее, потом тотчас умирала. Она еще раз
всплакнула и ушла темной тенью. С тех пор меч повис над женщиной. Каждую
субботу беззвучно появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась,
резче выступили скулы, глаза запали и окружились тенями. Сосредоточенная
дума оттянула углы ее губ книзу. Она привычным жестом разматывала платок,
затем мы уходили втроем в палату. Осматривали ее.
Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она
стала отходить понемногу. Живой блеск зарождался в глазах, лицо оживало,
расправлялась стянутая маска. Наши шансы росли. Таяла опасность. На
четвертую субботу я говорил уже уверенно. За моими плечами было около 90%
за благополучный исход. Прошел с лихвой первый 21-дневный знаменитый срок.
Остались дальние случайные, когда язва развивается с громадным запозданием.
Прошли, наконец, и эти сроки, и однажды, отбросив в таз сияющее зеркало, в
последний раз ощупав железы, я сказал женщине:
- Вы вне всякой опасности. Больше не приезжайте. Это - счастливый случай.
- Ничего не будет? - спросила она незабываемым голосом.
- Ничего.
Не хватит у меня уменья описать ее лицо. Помню только, как она
поклонилась низко в пояс и исчезла.
Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток - два фунта
масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял.
И очень этим гордился, вследствие юности. Но впоследствии, когда мне
приходилось голодать в революционные годы, не раз вспоминал лампу-молнию,
черные глаза и золотой кусок масла с в