слове
полоскание он оживился.
- Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а
ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из
амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло
хриплый шепот:
- Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит,
смотрит... то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока
выедешь - вот те и ночь. О, господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает.
- Без внимания, без внимания, - подтвердил бабий голос, с некоторым
дребезжанием и вдруг осекся. Это я, как привидение, промелькнул в своем
белом халате. Не вытерпел, оглянулся и узнал в полутьме бороденку, похожую
на бороденку из пакли, и набрякшие веки и куриный глаз. Да и голос с
грозной хрипотой узнал. Я втянул голову в плечи, как-то воровато съежился,
точно был виноват, исчез, ясно чувствуя какую-то ссадину, нагоравшую в
душе. Мне было страшно.
Неужто же все впустую?..
...Не может быть! И месяц я сыщнически внимательно проглядывал на каждом
приеме по утрам амбулаторную книгу, ожидая встретить фамилию жены
внимательного слушателя моего монолога о сифилисе. Месяц я ждал его самого.
И не дождался никого. И через месяц он угас в моей памяти, перестал
тревожить, забылся...
Потому что шли новые и новые, и каждый день моей работы в забытой глуши
нес для меня изумительные случаи, каверзные вещи, заставлявшие меня
изнурять мой мозг, сотни раз теряться и вновь обретать присутствие духа и
вновь окрыляться на борьбу.
Теперь, когда прошло много лет, вдалеке от забытой облупленной белой
больницы, я вспоминаю звездную сыпь на его груди. Где он? Что делает? Ах, я
знаю, знаю. Если он жив, время от времени он и его жена ездят в местную
больницу. Жалуются на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает
портянки, ищет сочувствия. И молодой врач, мужчина или женщина, в беленьком
штопаном халате, склоняется к ногам, давит пальцем кость выше язвы, ищет
причины. Находит и пишет в книге: Lues III, потом спрашивает, не давали ли
ему для лечения черную мазь.
И вот тогда, как я вспоминаю его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за
окном и шесть пакетиков в вощеной бумаге, шесть неиспользованных липких
комков.
- Как же, как же, давал... - скажет он и поглядит, но уже без иронии, а с
черноватой тревогой в глазах. И врач выпишет ему иодистый калий, быть
может, назначит другое лечение. Так же, быть может, заглянет, как и я, в
справочник...
Привет вам, мой товарищ!
...еще, дражайшая супруга, передайте низкий поклон дяде Софрону
Ивановичу. А, кроме того, дорогая супруга, съездиите к нашему доктору,
покажь ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на
побывке у вас не открылся. Примите лечение.
Супруг Ваш. Ан. Буков.
Молодая женщина зажала рот концом байкового платка, села на лавку и
затряслась от плача. Завитки ее светлых волос, намокшие от растаявшего
снега, выбились на лоб.
- Подлец он? А?! - выкрикнула она.
- Подлец, - твердо ответил я.
Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить ее. А
как успокоить? Под гул голосов, нетерпеливо ждущих в приемной, мы долго
шептались...
Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому
страданию, я разыскал теплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней
страх. Говорил, что ничего еще ровно не известно и
полоскание он оживился.
- Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а
ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из
амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло
хриплый шепот:
- Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит,
смотрит... то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока
выедешь - вот те и ночь. О, господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает.
- Без внимания, без внимания, - подтвердил бабий голос, с некоторым
дребезжанием и вдруг осекся. Это я, как привидение, промелькнул в своем
белом халате. Не вытерпел, оглянулся и узнал в полутьме бороденку, похожую
на бороденку из пакли, и набрякшие веки и куриный глаз. Да и голос с
грозной хрипотой узнал. Я втянул голову в плечи, как-то воровато съежился,
точно был виноват, исчез, ясно чувствуя какую-то ссадину, нагоравшую в
душе. Мне было страшно.
Неужто же все впустую?..
...Не может быть! И месяц я сыщнически внимательно проглядывал на каждом
приеме по утрам амбулаторную книгу, ожидая встретить фамилию жены
внимательного слушателя моего монолога о сифилисе. Месяц я ждал его самого.
И не дождался никого. И через месяц он угас в моей памяти, перестал
тревожить, забылся...
Потому что шли новые и новые, и каждый день моей работы в забытой глуши
нес для меня изумительные случаи, каверзные вещи, заставлявшие меня
изнурять мой мозг, сотни раз теряться и вновь обретать присутствие духа и
вновь окрыляться на борьбу.
Теперь, когда прошло много лет, вдалеке от забытой облупленной белой
больницы, я вспоминаю звездную сыпь на его груди. Где он? Что делает? Ах, я
знаю, знаю. Если он жив, время от времени он и его жена ездят в местную
больницу. Жалуются на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает
портянки, ищет сочувствия. И молодой врач, мужчина или женщина, в беленьком
штопаном халате, склоняется к ногам, давит пальцем кость выше язвы, ищет
причины. Находит и пишет в книге: Lues III, потом спрашивает, не давали ли
ему для лечения черную мазь.
И вот тогда, как я вспоминаю его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за
окном и шесть пакетиков в вощеной бумаге, шесть неиспользованных липких
комков.
- Как же, как же, давал... - скажет он и поглядит, но уже без иронии, а с
черноватой тревогой в глазах. И врач выпишет ему иодистый калий, быть
может, назначит другое лечение. Так же, быть может, заглянет, как и я, в
справочник...
Привет вам, мой товарищ!
...еще, дражайшая супруга, передайте низкий поклон дяде Софрону
Ивановичу. А, кроме того, дорогая супруга, съездиите к нашему доктору,
покажь ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на
побывке у вас не открылся. Примите лечение.
Супруг Ваш. Ан. Буков.
Молодая женщина зажала рот концом байкового платка, села на лавку и
затряслась от плача. Завитки ее светлых волос, намокшие от растаявшего
снега, выбились на лоб.
- Подлец он? А?! - выкрикнула она.
- Подлец, - твердо ответил я.
Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить ее. А
как успокоить? Под гул голосов, нетерпеливо ждущих в приемной, мы долго
шептались...
Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому
страданию, я разыскал теплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней
страх. Говорил, что ничего еще ровно не известно и