ановне, - судя по тому, что
она рассказывала, должно у нее быть заражение, однако же, ничего нет.
- Ничего нет, - как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.
Мы еще несколько минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных интимных
вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.
Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный пополам.
Надежда закралась в нее, потом тотчас умирала. Она еще раз всплакнула и ушла
темной тенью. С тех пор меч повис над женщнной. Каждую субботу беззвучно
появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась, резче выступили скулы,
глаза запали и окружились тенями. Сосредоточеннан дума оттянула углы ее губ
книзу. Она привычным жестом разматывала платок, затем мы уходили втроем в
палату. Осматривали ее.
Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она стала
отходить понемногу. Живой блеск зарождался в глазах, лицо оживало,
расправлялась стянутая маска. Наши шансы росли. Таяла опасность. На четвертую
субботу я говорил уже уверенно. за моими плечами было около 90: за
благополучный исход. Прошел с лихвой первый 21-дневный знаменитый срок.
Остались дальние случайные, когда язва развивается с громадным запозданием.
Прошли, наконец, и эти сроки, и однажды, отбросив в таз сияющее зеркало, в
последний раз ощупал железы, я сказал женщнне:
- Вы вне всякой опасности. Больше не приезжайте. Это - счастливый случай.
- Ничего не будет?! - спросила она незабываемым голосом.
- Ничего.
Не хватит у меня уменья описать ее лицо. Помню только, как она поклонилась
низко в пояс и исчезла.
Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток - два фунта масла и
два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял. И очень этим
гордился, вследствие юностн. Но впоследствии, когда мне приходилось голодать в
революционные годы, не раз вспоминал лампу-молнию, черные глаза и золотой кусок
масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей на нем росой.
???
К чему же теперь, когда прошло так много лет, я вспомнил ее, обреченную на
четырехмесячный страх? Недаром. Женщина эта была второй моей пациенткой в этой
области, которой впоследствии я отдал мои лучшие годы. Первым был тот - со
звездной сыпью на груди. Итак, она была второй и единственным исключением: она
боялась. Единственная в моей памяти, сохранившей освещенную керосиновой лампой
работу нас четверых (Пелагеи Ивановны, Анны Николаевны, Демьяна Лукича и меня)
В то время, как текли ее мучительные субботы, как бы в ожидании казни, я стал
искать "его". Осенние вечера длинны. В докторской квартире жарки
голландки-печи. Тишина, и мне показалось, что я один во всем мире со своей
лампой. Где-то очень бурно неслась жизнь, а у меня за окнами бил, стучался
косой дождь, потом незаметно превратился в безэвучный снег. Долгие часы я сидел
и читал старые амбулаторные книги за предшествующие 5 лет. Предо мной тысячами
и десятками тысяч прошли имена и названия деревень. В этих колоннах людей я
искал его и находил часто. Мелькали надписи, шаблонные, скучные: РБронцчитис",
РЛарынгитис"...? еще и еще... Но вот он! РЛуес 3". И сбоку размашистым
почерком, привычной рукой выписано:
Рп. Унг. чыдрарг. цинер. 3,0 Д. т. д.
Вот она - "черная мазь".
Опять. Опять пляшут в глазах бронхиты и катарры и вдруг прерываются... вновь
РЛуес"...
Больше всего было пометок именно о вторичном люесе.
Реже попадался третичный. И тогда иодистый к
она рассказывала, должно у нее быть заражение, однако же, ничего нет.
- Ничего нет, - как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.
Мы еще несколько минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных интимных
вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.
Теперь я смотрел на женщину и видел, что это человек, перешибленный пополам.
Надежда закралась в нее, потом тотчас умирала. Она еще раз всплакнула и ушла
темной тенью. С тех пор меч повис над женщнной. Каждую субботу беззвучно
появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась, резче выступили скулы,
глаза запали и окружились тенями. Сосредоточеннан дума оттянула углы ее губ
книзу. Она привычным жестом разматывала платок, затем мы уходили втроем в
палату. Осматривали ее.
Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она стала
отходить понемногу. Живой блеск зарождался в глазах, лицо оживало,
расправлялась стянутая маска. Наши шансы росли. Таяла опасность. На четвертую
субботу я говорил уже уверенно. за моими плечами было около 90: за
благополучный исход. Прошел с лихвой первый 21-дневный знаменитый срок.
Остались дальние случайные, когда язва развивается с громадным запозданием.
Прошли, наконец, и эти сроки, и однажды, отбросив в таз сияющее зеркало, в
последний раз ощупал железы, я сказал женщнне:
- Вы вне всякой опасности. Больше не приезжайте. Это - счастливый случай.
- Ничего не будет?! - спросила она незабываемым голосом.
- Ничего.
Не хватит у меня уменья описать ее лицо. Помню только, как она поклонилась
низко в пояс и исчезла.
Впрочем, еще раз она появилась. В руках у нее был сверток - два фунта масла и
два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял. И очень этим
гордился, вследствие юностн. Но впоследствии, когда мне приходилось голодать в
революционные годы, не раз вспоминал лампу-молнию, черные глаза и золотой кусок
масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей на нем росой.
???
К чему же теперь, когда прошло так много лет, я вспомнил ее, обреченную на
четырехмесячный страх? Недаром. Женщина эта была второй моей пациенткой в этой
области, которой впоследствии я отдал мои лучшие годы. Первым был тот - со
звездной сыпью на груди. Итак, она была второй и единственным исключением: она
боялась. Единственная в моей памяти, сохранившей освещенную керосиновой лампой
работу нас четверых (Пелагеи Ивановны, Анны Николаевны, Демьяна Лукича и меня)
В то время, как текли ее мучительные субботы, как бы в ожидании казни, я стал
искать "его". Осенние вечера длинны. В докторской квартире жарки
голландки-печи. Тишина, и мне показалось, что я один во всем мире со своей
лампой. Где-то очень бурно неслась жизнь, а у меня за окнами бил, стучался
косой дождь, потом незаметно превратился в безэвучный снег. Долгие часы я сидел
и читал старые амбулаторные книги за предшествующие 5 лет. Предо мной тысячами
и десятками тысяч прошли имена и названия деревень. В этих колоннах людей я
искал его и находил часто. Мелькали надписи, шаблонные, скучные: РБронцчитис",
РЛарынгитис"...? еще и еще... Но вот он! РЛуес 3". И сбоку размашистым
почерком, привычной рукой выписано:
Рп. Унг. чыдрарг. цинер. 3,0 Д. т. д.
Вот она - "черная мазь".
Опять. Опять пляшут в глазах бронхиты и катарры и вдруг прерываются... вновь
РЛуес"...
Больше всего было пометок именно о вторичном люесе.
Реже попадался третичный. И тогда иодистый к