утствие духа и вновь окрыляться на
борьбу.
Теперь, когда прошло много лет, вдалеке от забытой облупленной белой больницы,
я вспоминаю звездную сыпь на его груди. Где он? Что делает? Ах, я знаю, знаю.
Если он жив, время от времени, он и его жена ездят в местную больницу. Жалуются
на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает портянки, ищет
сочувствия. И молодой врач, мужчина или женщина, в беленьком штопаном халате,
склоняется к ногам, давит пальцем кость выше язвы, ищет причины. Находит и
пишет в книге: "Луес 3", потом спрашивает, не давали ли ему для лечения черную
мазь.
И вот тогда, как я вспоминаю его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за окном и
шесть пакетиков в вощеной бумаге, шесть неиспользованных липких комков.
- Как же, как же, давал... - скажет он и поглядит, но уже без иронни, а с
черноватой тревогой в глазах. И врач выпишет ему иодистый калий, быть может,
назначит другое лечение. Так же, быть может, заглянет, как и я, в справочник...
Привет вам, мой товарищ!
"...еще, дражайшая супруга, передайте низкий поклон дяде Софрону Ивановичу. А,
кроме того, дорогая супруга, счездите к нашему доктору, пока ему себе, как я
уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у вас не открылся.
Примите лечение.
Супруг Ваш. Ан. Буков."
Молодая женщнна зажала рот концом байкового платка, села на лавку и затряслась
от плача. Завитки ее светлых волос, намокшие от растаявшего снега, выбились на
лоб.
- Подлец он? А?! - выкрикнула она.
- Подпец, - твердо ответил я.
Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить ее. А как
успокоить? Под гул голосов, нетерпеливо ждущих в приемной, мы долго
шептались...
Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому страданию, я
разыскал теплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней страх. Говорил,
что ничего еще ровно не известно и до исследования предаваться отчаянию нельзя.
Да и после исследования ему не место: я рассказал о том, с каким успехом мы
лечим эту дурную болезнь - сифилис.
- Подлец, подлец, - всхлипнула молодая женщнна и давилась слезами.
- Подлец, - вторил я.
Так довольно долго мы называли бранными словами "дражайшего супруга",
побывавшего дома и отбывшего в город Москву.
Наконец лицо женщины стало высыхать, остались лишь пятна, и тяжко набрякли веки
над черными отчаянными глазами.
- Что я буду делать? Ведь у меня двое детей, - говорила она сухим измученным
голосом.
- Погодите, погодите,- бормотал я, - видно будет, что делать.
Я позвал акушерку Пелагею Ивановну, втроем мы уединились в отдельной палате,
где было гинекологическое кресло.
- Ах, прохвост, а, прохвост, - сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна. Женщнна
молчала, глаза ее были, как две черные ямки, она всматривалась в окно - в
сумерки.
Это был и один из самых внимательных осмотров в моей жизни. Мы с Пелагеей
Ивановной не оставили ни одной пяди тела. И нигде и ничего подозрительного я не
нащел.
- Знаете что, - сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня не
обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва, -
знаете что?.. Перестаньте волноваться! Есть надежда. Надежда. Правда, все еще
может случиться, но сейчас у вас ничего нет.
- Нет?! - сипло спросила женщина, - нет? - искры появились у нее в глазах, и
розовая краска тронула скулы. - А вдруг сделается?.. А?..
- Я сам не пойму, - вполголоса сказал я Пелагее Ив
борьбу.
Теперь, когда прошло много лет, вдалеке от забытой облупленной белой больницы,
я вспоминаю звездную сыпь на его груди. Где он? Что делает? Ах, я знаю, знаю.
Если он жив, время от времени, он и его жена ездят в местную больницу. Жалуются
на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает портянки, ищет
сочувствия. И молодой врач, мужчина или женщина, в беленьком штопаном халате,
склоняется к ногам, давит пальцем кость выше язвы, ищет причины. Находит и
пишет в книге: "Луес 3", потом спрашивает, не давали ли ему для лечения черную
мазь.
И вот тогда, как я вспоминаю его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за окном и
шесть пакетиков в вощеной бумаге, шесть неиспользованных липких комков.
- Как же, как же, давал... - скажет он и поглядит, но уже без иронни, а с
черноватой тревогой в глазах. И врач выпишет ему иодистый калий, быть может,
назначит другое лечение. Так же, быть может, заглянет, как и я, в справочник...
Привет вам, мой товарищ!
"...еще, дражайшая супруга, передайте низкий поклон дяде Софрону Ивановичу. А,
кроме того, дорогая супруга, счездите к нашему доктору, пока ему себе, как я
уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у вас не открылся.
Примите лечение.
Супруг Ваш. Ан. Буков."
Молодая женщнна зажала рот концом байкового платка, села на лавку и затряслась
от плача. Завитки ее светлых волос, намокшие от растаявшего снега, выбились на
лоб.
- Подлец он? А?! - выкрикнула она.
- Подпец, - твердо ответил я.
Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить ее. А как
успокоить? Под гул голосов, нетерпеливо ждущих в приемной, мы долго
шептались...
Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому страданию, я
разыскал теплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней страх. Говорил,
что ничего еще ровно не известно и до исследования предаваться отчаянию нельзя.
Да и после исследования ему не место: я рассказал о том, с каким успехом мы
лечим эту дурную болезнь - сифилис.
- Подлец, подлец, - всхлипнула молодая женщнна и давилась слезами.
- Подлец, - вторил я.
Так довольно долго мы называли бранными словами "дражайшего супруга",
побывавшего дома и отбывшего в город Москву.
Наконец лицо женщины стало высыхать, остались лишь пятна, и тяжко набрякли веки
над черными отчаянными глазами.
- Что я буду делать? Ведь у меня двое детей, - говорила она сухим измученным
голосом.
- Погодите, погодите,- бормотал я, - видно будет, что делать.
Я позвал акушерку Пелагею Ивановну, втроем мы уединились в отдельной палате,
где было гинекологическое кресло.
- Ах, прохвост, а, прохвост, - сквозь зубы сипела Пелагея Ивановна. Женщнна
молчала, глаза ее были, как две черные ямки, она всматривалась в окно - в
сумерки.
Это был и один из самых внимательных осмотров в моей жизни. Мы с Пелагеей
Ивановной не оставили ни одной пяди тела. И нигде и ничего подозрительного я не
нащел.
- Знаете что, - сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня не
обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва, -
знаете что?.. Перестаньте волноваться! Есть надежда. Надежда. Правда, все еще
может случиться, но сейчас у вас ничего нет.
- Нет?! - сипло спросила женщина, - нет? - искры появились у нее в глазах, и
розовая краска тронула скулы. - А вдруг сделается?.. А?..
- Я сам не пойму, - вполголоса сказал я Пелагее Ив