жизни.
Корзухин. Простите, мсье Голубков, я так и предполагал, что разговор о
мифической жене приведет именно к долларам. Тысячу? Я не ослышался?
Голубков. Тысячу. Клянусь вам, [я] верну ее!
Корзухин. Ах, молодой человек! Прежде чем говорить о тысяче долларов, я вам
скажу, что такое один доллар. (Начинает балладу о долларе и
вдохновляется.) Доллар! Великий всемогущий дух! Он всюду! Глядите туда!
Вон там, далеко, на кровле, горит золотой луч, а рядом с ним высоко в
воздухе согбенная черная кошка - химера! Он и там! Химера его стережет.
(Указывает таинственно в пол.) Неясное ощущение, не шум и не звук, а
как бы дыхание вспученной земли: там стрелою летят поезда, в них
доллар! Теперь закройте глаза и вообразите - мрак, в нем волны ходят,
как горы. Мгла и вода - океан! Он страшен, он сожрет! Но в океане, с
сипением топок, взрывая миллионы тонн воды, идет чудовище! Идет,
кряхтит, несет на себе огни! Оно роет воду, ему тяжко, но в адских
топках, там, где голые кочегары, оно несет свое золотое дитя, свое
божественное сердце - доллар! И вдруг тревожно в мире!
Где-то далеко послышались звуки проходящей военной
музыки.
И вот они уже идут! Идут! Их тысячи, потом миллионы! Их головы запаяны
в стальные шлемы. Они идут! Потом они бегут! Потом они бросаются с воем
грудью на колючую проволоку! Почему они кинулись? Потому что где-то
оскорбили божественный доллар! Но вот в мире тихо, и всюду, во всех
городах, ликующе кричат трубы! Он отомщен! Они кричат в честь доллара!
(Утихает.)
Музыка удаляется.
Итак, господин Голубков, я думаю, что вы и сами перестанете настаивать на
том, чтобы я вручил неизвестному молодому человеку целую тысячу
долларов?
Голубков. Да, я не буду настаивать. Но я хотел бы сказать вам на прощанье,
господин Корзухин, что вы самый бездушный, самый страшный человек,
которого я когда-либо видел. И вы получите возмездие, оно придет! Иначе
быть не может! Прощайте. (Хочет уйти.)
Звонок. Антуан входит.
Антуан. Женераль Чарнота.
Корзухин. Гм... Русский день. Ну, проси, проси.
Антуан уходит. Входит Чарнота. Он в черкеске, но без
серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного
цвета. Выражение лица показывает, что Чарноте терять
нечего. Развязен.
Чарнота. Здорово, Парамоша!
Корзухин. Мы с вами разве встречались?
Чарнота. Ну, вот вопрос! Да ты что, Парамон, грезишь? А Севастополь?
Корзухин. Ах да, да... Очень приятно. Простите, а мы с вами пили брудершафт?
Чарнота. Черт его знает, не припомню... Да раз встречались, так уж, наверно,
пили.
Корзухин. Прости, пожалуйста... Вы, кажется, в кальсонах?
Чарнота. А почему это тебя удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды
не присвоен.
Корзухин. Вы... Ты, генерал, так и по Парижу шли, по улицам?
Чарнота. Нет, по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за
дурацкий вопрос!
Корзухин. Пардон! Пардон!
Чарнота (тихо Голубкову). Дал?
Голубков. Нет. Я ухожу. Пойдем отсюда.
Чарнота. Куда же это мы теперь пойдем? (Корзухину.) Что с тобой, Парамон?
Твои соотечественники, которые за тебя же боролись с большевиками,
Корзухин. Простите, мсье Голубков, я так и предполагал, что разговор о
мифической жене приведет именно к долларам. Тысячу? Я не ослышался?
Голубков. Тысячу. Клянусь вам, [я] верну ее!
Корзухин. Ах, молодой человек! Прежде чем говорить о тысяче долларов, я вам
скажу, что такое один доллар. (Начинает балладу о долларе и
вдохновляется.) Доллар! Великий всемогущий дух! Он всюду! Глядите туда!
Вон там, далеко, на кровле, горит золотой луч, а рядом с ним высоко в
воздухе согбенная черная кошка - химера! Он и там! Химера его стережет.
(Указывает таинственно в пол.) Неясное ощущение, не шум и не звук, а
как бы дыхание вспученной земли: там стрелою летят поезда, в них
доллар! Теперь закройте глаза и вообразите - мрак, в нем волны ходят,
как горы. Мгла и вода - океан! Он страшен, он сожрет! Но в океане, с
сипением топок, взрывая миллионы тонн воды, идет чудовище! Идет,
кряхтит, несет на себе огни! Оно роет воду, ему тяжко, но в адских
топках, там, где голые кочегары, оно несет свое золотое дитя, свое
божественное сердце - доллар! И вдруг тревожно в мире!
Где-то далеко послышались звуки проходящей военной
музыки.
И вот они уже идут! Идут! Их тысячи, потом миллионы! Их головы запаяны
в стальные шлемы. Они идут! Потом они бегут! Потом они бросаются с воем
грудью на колючую проволоку! Почему они кинулись? Потому что где-то
оскорбили божественный доллар! Но вот в мире тихо, и всюду, во всех
городах, ликующе кричат трубы! Он отомщен! Они кричат в честь доллара!
(Утихает.)
Музыка удаляется.
Итак, господин Голубков, я думаю, что вы и сами перестанете настаивать на
том, чтобы я вручил неизвестному молодому человеку целую тысячу
долларов?
Голубков. Да, я не буду настаивать. Но я хотел бы сказать вам на прощанье,
господин Корзухин, что вы самый бездушный, самый страшный человек,
которого я когда-либо видел. И вы получите возмездие, оно придет! Иначе
быть не может! Прощайте. (Хочет уйти.)
Звонок. Антуан входит.
Антуан. Женераль Чарнота.
Корзухин. Гм... Русский день. Ну, проси, проси.
Антуан уходит. Входит Чарнота. Он в черкеске, но без
серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного
цвета. Выражение лица показывает, что Чарноте терять
нечего. Развязен.
Чарнота. Здорово, Парамоша!
Корзухин. Мы с вами разве встречались?
Чарнота. Ну, вот вопрос! Да ты что, Парамон, грезишь? А Севастополь?
Корзухин. Ах да, да... Очень приятно. Простите, а мы с вами пили брудершафт?
Чарнота. Черт его знает, не припомню... Да раз встречались, так уж, наверно,
пили.
Корзухин. Прости, пожалуйста... Вы, кажется, в кальсонах?
Чарнота. А почему это тебя удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды
не присвоен.
Корзухин. Вы... Ты, генерал, так и по Парижу шли, по улицам?
Чарнота. Нет, по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за
дурацкий вопрос!
Корзухин. Пардон! Пардон!
Чарнота (тихо Голубкову). Дал?
Голубков. Нет. Я ухожу. Пойдем отсюда.
Чарнота. Куда же это мы теперь пойдем? (Корзухину.) Что с тобой, Парамон?
Твои соотечественники, которые за тебя же боролись с большевиками,