га (все они, кроме 2-х, были
отпущены в Царском Селе, а двое-на обратном пути в Могилев) и отобрать у
солдат 75-100 штук шашек и прочего офицерского оружия. Генерал Иванов, как
установлено им самим и показаниями солдат Георгиевского батальона, применял
раза три-четыре особого рода "отеческое воздействие" с целью добиться
покорности: ставил на колени пьяных или дерзивших ему нижних чинов. При этом
им руководили; очевидно, гуманные побуждения, т.-е. он избегал предания этих
лиц военно-полевому суду.
Поезд Иванова прибыл на Вырицу около 6 часов вечера.
В это время императорский поезд, без всяких задержек, двигался к станции
Дно. По словам Воейкова, когда все проснулись, "о событиях старались не
говорить, потому что это не особенно приятно было. Общее настроение
было-испуг и надежда, что приедем в Псков, и все выяснится". Во время
завтрака и обеда говорили обо всем, только не о делах, потому что тут была
прислуга (а по французски царь говорил очень редко) и потому, что царь
избегал вступать в политические разговоры со свитой (вся атмосфера
была-"манекен"); по словам Дубенского, царь, человек мужественный и
"поклонник какого-то "рока", ,,спал, кушал и занимал даже разговорами
ближайших лиц свиты".
Около 6 часов вечера поезд пришел в Дно.
С утра 1 марта против дома военного министра в Петербурге стали
собираться толпы народа. Беляева искали еще накануне в его частной квартире
на Николаевской, а 1 марта стали громить эту квартиру.
Опасаясь разгрома служебного кабинета на Мойке, Беляев с помощью своего
секретаря Шильдера, его помощника Огурцова, швейцара и денщика, стал жечь в
печах и камине еще накануне приготовленные для сожжения документы.
В числе сожженных документов были: некоторые дела совета министров, дела
особого совещания по объединению мероприятий, по снабжению армии и флота и
по организации тыла (так называемое, совещание пяти министров), много
материалов, касающихся снабжения армии и имеющих секретный характер;
секретные шифры, маленький секретный журнал для записи секретных бумаг,
возвращаемых министром после доклада, ленты и подлинные телеграммы о
положении в Петербурге, отправленные военным министром начальнику штаба
верховного главнокомандующего по прямому проводу.
В числе бумаг, повидимому, уничтоженных, и не возвращенных из дома
военного министра в Главный Штаб и в Главное Управление Генерального Штаба,
были некоторые и секретные и несекретные документы, документы, часть которых
имела важное значение и не имела копий; восстановить их возможно только по
памяти или совсем невозможно.
В своих объяснениях, генерал Беляев сослался на то, что он руководился
опасением, чтобы тайные бумаги не попали в руки громившей толпы, среди
которой могли быть злонамеренные лица. Остался только один подлинный
документ, касающийся данных союзной конференции, который Беляев положил в
ящик стола.
В два часа дня Беляев, узнав, что громят его частную квартиру на
Николаевской, по совету морского министра, сидевшего у себя в штабе, перешел
в генеральный штаб, где его искали ночью, чтобы арестовать. Беляев позвонил
в Государственную Думу; подошедший к телефону Н. В. Некрасов посоветовал ему
ехать в Петропавловскую крепость, Беляев поехал в Думу; предлагал дать
подписку о невыезде и просил чтобы ему "дали возм
отпущены в Царском Селе, а двое-на обратном пути в Могилев) и отобрать у
солдат 75-100 штук шашек и прочего офицерского оружия. Генерал Иванов, как
установлено им самим и показаниями солдат Георгиевского батальона, применял
раза три-четыре особого рода "отеческое воздействие" с целью добиться
покорности: ставил на колени пьяных или дерзивших ему нижних чинов. При этом
им руководили; очевидно, гуманные побуждения, т.-е. он избегал предания этих
лиц военно-полевому суду.
Поезд Иванова прибыл на Вырицу около 6 часов вечера.
В это время императорский поезд, без всяких задержек, двигался к станции
Дно. По словам Воейкова, когда все проснулись, "о событиях старались не
говорить, потому что это не особенно приятно было. Общее настроение
было-испуг и надежда, что приедем в Псков, и все выяснится". Во время
завтрака и обеда говорили обо всем, только не о делах, потому что тут была
прислуга (а по французски царь говорил очень редко) и потому, что царь
избегал вступать в политические разговоры со свитой (вся атмосфера
была-"манекен"); по словам Дубенского, царь, человек мужественный и
"поклонник какого-то "рока", ,,спал, кушал и занимал даже разговорами
ближайших лиц свиты".
Около 6 часов вечера поезд пришел в Дно.
С утра 1 марта против дома военного министра в Петербурге стали
собираться толпы народа. Беляева искали еще накануне в его частной квартире
на Николаевской, а 1 марта стали громить эту квартиру.
Опасаясь разгрома служебного кабинета на Мойке, Беляев с помощью своего
секретаря Шильдера, его помощника Огурцова, швейцара и денщика, стал жечь в
печах и камине еще накануне приготовленные для сожжения документы.
В числе сожженных документов были: некоторые дела совета министров, дела
особого совещания по объединению мероприятий, по снабжению армии и флота и
по организации тыла (так называемое, совещание пяти министров), много
материалов, касающихся снабжения армии и имеющих секретный характер;
секретные шифры, маленький секретный журнал для записи секретных бумаг,
возвращаемых министром после доклада, ленты и подлинные телеграммы о
положении в Петербурге, отправленные военным министром начальнику штаба
верховного главнокомандующего по прямому проводу.
В числе бумаг, повидимому, уничтоженных, и не возвращенных из дома
военного министра в Главный Штаб и в Главное Управление Генерального Штаба,
были некоторые и секретные и несекретные документы, документы, часть которых
имела важное значение и не имела копий; восстановить их возможно только по
памяти или совсем невозможно.
В своих объяснениях, генерал Беляев сослался на то, что он руководился
опасением, чтобы тайные бумаги не попали в руки громившей толпы, среди
которой могли быть злонамеренные лица. Остался только один подлинный
документ, касающийся данных союзной конференции, который Беляев положил в
ящик стола.
В два часа дня Беляев, узнав, что громят его частную квартиру на
Николаевской, по совету морского министра, сидевшего у себя в штабе, перешел
в генеральный штаб, где его искали ночью, чтобы арестовать. Беляев позвонил
в Государственную Думу; подошедший к телефону Н. В. Некрасов посоветовал ему
ехать в Петропавловскую крепость, Беляев поехал в Думу; предлагал дать
подписку о невыезде и просил чтобы ему "дали возм