то был весьма почтенный
старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие
какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служебное место.
Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему "протежировать". Он
осмотрел больного внимательно, расспросил, и осторожно объявил Варваре
Петровне, что состояние "страждущего" весьма сомнительно, вследствие
происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать "всего даже худшего".
Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь
серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степана Трофимовича,
была глубоко потрясена, даже побледнела:
- Неужто никакой надежды?
- Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но...
Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра. Лишь только
больной открыл глаза и пришел в память (он все пока был в памяти, хотя с
каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом:
- Степан Трофимович, надо все предвидеть. - Я послала за священником.
Вы обязаны исполнять долг...
Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа. Он посмотрел с
удивлением.
- Вздор, вздор! - возопила она, думая, что он уже отказывается: -
теперь не до шалостей. Довольно дурачились.
- Но... разве я так уже болен?
Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от
Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти. Может быть просто не
поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками.
Он исповедывался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеевна, и
даже слуги, пришли поздравить его с приобщением святых таин. Все до единого
сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и
побелевшие, вздрагивавшие губы.
- Oui, mes amis, и я удивляюсь только, что вы так... хлопочете. Завтра
я вероятно встану, и мы... отправимся... Toute cette cйrйmonie... которой я,
разумеется, отдаю все должное... была...
- Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным, - быстро
остановила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника. - Как только
обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы
поддержать в нем веру.
Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного.
- В наше греховное время, - плавно начал священник, с чашкой чая в
руках, - вера во всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого
во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженства,
обетованного праведникам.
Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на
губах его.
- Mon pйre, je vous remercie, et vous кtes bien bon, mais...
- Совсем не mais, вовсе не mais! - воскликнула Варвара Петровна,
срываясь со стула. - Батюшка, - обратилась она к священнику, - это, это
такой человек, это такой человек... его через час опять переисповедать надо
будет! Вот какой это человек!
Степан Трофимович сдержанно улыбнулся:
- Друзья мои, - проговорил он, - бог уже потому мне необходим, что это
единственное существо, которое можно вечно любить...
В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенного
таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры,
но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо в
разрез много
старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие
какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служебное место.
Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему "протежировать". Он
осмотрел больного внимательно, расспросил, и осторожно объявил Варваре
Петровне, что состояние "страждущего" весьма сомнительно, вследствие
происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать "всего даже худшего".
Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь
серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степана Трофимовича,
была глубоко потрясена, даже побледнела:
- Неужто никакой надежды?
- Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но...
Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра. Лишь только
больной открыл глаза и пришел в память (он все пока был в памяти, хотя с
каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом:
- Степан Трофимович, надо все предвидеть. - Я послала за священником.
Вы обязаны исполнять долг...
Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа. Он посмотрел с
удивлением.
- Вздор, вздор! - возопила она, думая, что он уже отказывается: -
теперь не до шалостей. Довольно дурачились.
- Но... разве я так уже болен?
Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от
Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти. Может быть просто не
поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками.
Он исповедывался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеевна, и
даже слуги, пришли поздравить его с приобщением святых таин. Все до единого
сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и
побелевшие, вздрагивавшие губы.
- Oui, mes amis, и я удивляюсь только, что вы так... хлопочете. Завтра
я вероятно встану, и мы... отправимся... Toute cette cйrйmonie... которой я,
разумеется, отдаю все должное... была...
- Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным, - быстро
остановила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника. - Как только
обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы
поддержать в нем веру.
Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного.
- В наше греховное время, - плавно начал священник, с чашкой чая в
руках, - вера во всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого
во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженства,
обетованного праведникам.
Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на
губах его.
- Mon pйre, je vous remercie, et vous кtes bien bon, mais...
- Совсем не mais, вовсе не mais! - воскликнула Варвара Петровна,
срываясь со стула. - Батюшка, - обратилась она к священнику, - это, это
такой человек, это такой человек... его через час опять переисповедать надо
будет! Вот какой это человек!
Степан Трофимович сдержанно улыбнулся:
- Друзья мои, - проговорил он, - бог уже потому мне необходим, что это
единственное существо, которое можно вечно любить...
В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенного
таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры,
но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо в
разрез много