или что-то в этом роде, по которому
он всю жизнь проживал. Хозяин не унялся и говорил, что "надо их куда ни на
есть принять, потому у нас не больница, а помрет, так еще пожалуй что
выйдет; натерпимся". Софья Матвеевна заговорила было и с ним о докторе, но
выходило, что если послать в "губернию", то до того могло дорого обойтись,
что уж конечно надо было оставить о докторе всякую мысль. Она с тоской
воротилась к своему больному. Степан Трофимович слабел все более и более.
- Теперь прочитайте мне еще одно место... о свиньях, - произнес он
вдруг.
- Чего-с? - испугалась ужасно Софья Матвеевна.
- О свиньях... это тут же... ces cochons... я помню, бесы вошли в
свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу для
чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально.
Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то
самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его
здесь опять:
"Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили его, чтобы
позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы вышедши из человека вошли в
свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя
происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть
происшедшее, и пришедши к Иисусу нашли человека, из которого вышли бесы,
сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же
рассказали им как исцелился бесновавшийся".
- Друг мой, - произнес Степан Трофимович в большом волнении, -
savez-vous, это чудесное и... необыкновенное место было мне всю жизнь камнем
преткновения... dans ce livre... так что я это место еще с детства упомнил.
Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. Мне ужасно много приходит
теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие
из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота,
все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в
нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. Но
великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного
бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость,
загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и
вошли уже может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... et les autres avec lui,
и я может быть первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со
скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это
ведь и хватит. Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"... и будут все
глядеть с изумлением... Милая, vous comprendrez aprиs, а теперь это очень
волнует меня... Vous comprendrez aprиs... Nous comprendrons ensemble.
С ним сделался бред, и он наконец потерял сознание. Так продолжалось и
весь следующий день. Софья Матвеевна сидела подле него и плакала, не спала
почти совсем уже третью ночь и избегала показываться на глаза хозяевам,
которые, она предчувствовала, что-то уже начинали предпринимать. Избавление
последовало лишь на третий день. На утро Степан Трофимович очнулся, узнал ее
и протянул ей руку. Она перекрестилась с надеждою. Ему хотелось посмотреть в
окно: "Tiens, un lac, - проговорил он; - ax боже мой, я еще и не видал
его..." В эту минуту у подъезда избы прогремел чей-то экипаж и в доме
поднялась чрезвычай
он всю жизнь проживал. Хозяин не унялся и говорил, что "надо их куда ни на
есть принять, потому у нас не больница, а помрет, так еще пожалуй что
выйдет; натерпимся". Софья Матвеевна заговорила было и с ним о докторе, но
выходило, что если послать в "губернию", то до того могло дорого обойтись,
что уж конечно надо было оставить о докторе всякую мысль. Она с тоской
воротилась к своему больному. Степан Трофимович слабел все более и более.
- Теперь прочитайте мне еще одно место... о свиньях, - произнес он
вдруг.
- Чего-с? - испугалась ужасно Софья Матвеевна.
- О свиньях... это тут же... ces cochons... я помню, бесы вошли в
свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу для
чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально.
Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то
самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его
здесь опять:
"Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили его, чтобы
позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы вышедши из человека вошли в
свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя
происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть
происшедшее, и пришедши к Иисусу нашли человека, из которого вышли бесы,
сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же
рассказали им как исцелился бесновавшийся".
- Друг мой, - произнес Степан Трофимович в большом волнении, -
savez-vous, это чудесное и... необыкновенное место было мне всю жизнь камнем
преткновения... dans ce livre... так что я это место еще с детства упомнил.
Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. Мне ужасно много приходит
теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие
из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота,
все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в
нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. Но
великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного
бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость,
загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и
вошли уже может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... et les autres avec lui,
и я может быть первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со
скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это
ведь и хватит. Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"... и будут все
глядеть с изумлением... Милая, vous comprendrez aprиs, а теперь это очень
волнует меня... Vous comprendrez aprиs... Nous comprendrons ensemble.
С ним сделался бред, и он наконец потерял сознание. Так продолжалось и
весь следующий день. Софья Матвеевна сидела подле него и плакала, не спала
почти совсем уже третью ночь и избегала показываться на глаза хозяевам,
которые, она предчувствовала, что-то уже начинали предпринимать. Избавление
последовало лишь на третий день. На утро Степан Трофимович очнулся, узнал ее
и протянул ей руку. Она перекрестилась с надеждою. Ему хотелось посмотреть в
окно: "Tiens, un lac, - проговорил он; - ax боже мой, я еще и не видал
его..." В эту минуту у подъезда избы прогремел чей-то экипаж и в доме
поднялась чрезвычай