бще он был
в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь.
- Assez, assez, mon enfant, довольно... Неужто вы думаете, что этого не
довольно!
И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял
сознания. Софья Матвеевна поднялась-было, полагая, что он хочет заснуть. Но
он остановил:
- Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда
не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь
только вижу... О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою
жизнь? И все, и все! Savez-vous, я, может, лгу и теперь; наверно лгу и
теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее, в
жизни жить и не лгать... и... и собственной лжи не верить, да, да, вот это
именно! Но подождите, это все потом... Мы вместе, вместе! - прибавил он с
энтузиазмом.
- Степан Трофимович, - робко попросила Софья Матвеевна, - не послать ли
в "губернию" за доктором?
Он ужасно был поражен.
- Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sйrieux. И зачем
нам посторонние люди? Еще узнают и - что тогда будет? Нет, нет, никто из
посторонних, мы вместе, вместе!
- Знаете, - сказал он помолчав, - прочтите мне еще что-нибудь, так, на
выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.
Софья Матвевна развернула и стала читать.
- Где развернется, где развернется нечаянно, - повторил он.
- "И Ангелу Лаодикийской церкви напиши"...
- Это что? что? Это откуда?
- Это из Апокалипсиса.
- О, je m'en souviens, oui, l'Apocalypse. Lisez, lisez, я загадал по
книге о нашей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с ангела, с
ангела...
- "И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель
верный и истинный, начало создания божия: Знаю твои дела; ты ни холоден, ни
горяч, о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и
не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат,
разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и
жалок, и нищ, и слеп, и наг".
- Это... и это в вашей книге! - воскликнул он, сверкая глазами и
приподнимаясь с изголовья; - я никогда не знал этого великого места!
Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я
докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы
докажем!
- Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! -
схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на
глазах смотря на него. (Жалко уж очень мне их стало в ту минуту, передавала
она.) Губы его задергались как бы судорожно.
- Однако, Степан Трофимович, как же нам все-таки быть-с? Не дать ли
знать кому из ваших знакомых али может родных?
Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз
помянула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать
ничего; брал с нее слово, уговаривал: "Никого, никого! Мы одни, только одни,
nous partirons ensemble".
Очень худо было и то, что хозяева тоже стали беспокоиться, ворчали и
приставали к Софье Матвеевне. Она им уплатила и постаралась показать деньги;
это смягчило на время; но хозяин потребовал "вид" Степана Трофимовича.
Больной с высокомерною улыбкой указал на свой маленький сак; в нем Софья
Матвеевна отыскала его указ об отставке
в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь.
- Assez, assez, mon enfant, довольно... Неужто вы думаете, что этого не
довольно!
И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял
сознания. Софья Матвеевна поднялась-было, полагая, что он хочет заснуть. Но
он остановил:
- Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда
не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь
только вижу... О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою
жизнь? И все, и все! Savez-vous, я, может, лгу и теперь; наверно лгу и
теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее, в
жизни жить и не лгать... и... и собственной лжи не верить, да, да, вот это
именно! Но подождите, это все потом... Мы вместе, вместе! - прибавил он с
энтузиазмом.
- Степан Трофимович, - робко попросила Софья Матвеевна, - не послать ли
в "губернию" за доктором?
Он ужасно был поражен.
- Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sйrieux. И зачем
нам посторонние люди? Еще узнают и - что тогда будет? Нет, нет, никто из
посторонних, мы вместе, вместе!
- Знаете, - сказал он помолчав, - прочтите мне еще что-нибудь, так, на
выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.
Софья Матвевна развернула и стала читать.
- Где развернется, где развернется нечаянно, - повторил он.
- "И Ангелу Лаодикийской церкви напиши"...
- Это что? что? Это откуда?
- Это из Апокалипсиса.
- О, je m'en souviens, oui, l'Apocalypse. Lisez, lisez, я загадал по
книге о нашей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с ангела, с
ангела...
- "И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель
верный и истинный, начало создания божия: Знаю твои дела; ты ни холоден, ни
горяч, о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и
не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат,
разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и
жалок, и нищ, и слеп, и наг".
- Это... и это в вашей книге! - воскликнул он, сверкая глазами и
приподнимаясь с изголовья; - я никогда не знал этого великого места!
Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я
докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы
докажем!
- Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! -
схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на
глазах смотря на него. (Жалко уж очень мне их стало в ту минуту, передавала
она.) Губы его задергались как бы судорожно.
- Однако, Степан Трофимович, как же нам все-таки быть-с? Не дать ли
знать кому из ваших знакомых али может родных?
Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз
помянула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать
ничего; брал с нее слово, уговаривал: "Никого, никого! Мы одни, только одни,
nous partirons ensemble".
Очень худо было и то, что хозяева тоже стали беспокоиться, ворчали и
приставали к Софье Матвеевне. Она им уплатила и постаралась показать деньги;
это смягчило на время; но хозяин потребовал "вид" Степана Трофимовича.
Больной с высокомерною улыбкой указал на свой маленький сак; в нем Софья
Матвеевна отыскала его указ об отставке