и
известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же
лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть
где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать
уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаянному сомнению
Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две-три и кроме наших,
например в столицах; а если не пятерки, то связи и сношения - и может быть
даже очень куриозные. Не более как три дня спустя по его отъезде, у нас в
городе получено было из столицы приказание немедленно заарестовать его - за
какие собственно дела, наши или другие - не знаю. Этот приказ подоспел тогда
как раз, чтоб усилить то потрясающее впечатление страха, почти мистического,
вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным
обществом, по обнаружении таинственного и многознаменательного убийства
студента Шатова, - убийства, восполнившего меру наших нелепостей, - и
чрезвычайно загадочных сопровождавших этот случай обстоятельств. Но приказ
опоздал: Петр Степанович находился уже тогда в Петербурге, под чужим именем,
где, пронюхав в чем дело, мигом проскользнул за границу... Впрочем я ужасно
ушел вперед.
Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как будто
хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то
выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; видно было, что
он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было
бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и неподвижный.
- Я думал, не придете, - тяжело проговорил он из угла дивана, откуда
впрочем не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде
всякого слова, пристально вгляделся в его лицо.
- Значит, все в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, молодец!
- улыбнулся он обидно покровительственною улыбкой. - Ну так что ж, -
прибавил он со скверною шутливостью, - если и опоздал, не вам жаловаться:
вам же три часа подарил.
- Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне...
дурак!
- Как? - вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, - вот
обидчивость! Э, да мы в ярости? - отчеканил он все с тем же видом обидного
высокомерия, - в такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего
считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не
обижаться. Я это вчера рекомендовал.
- Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.
- Это что же, комплимент? А впрочем и чай холодный, - значит, все вверх
дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю
там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!..
Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть мы находились в таком
настроении духа, что даже и курицу...
- Я ел, и не ваше дело; молчите!
- О, конечно, и при том все равно. Но для меня-то оно теперь не равно:
вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как
полагаю, уже не нужна... а?
- Ешьте, если можете.
- Вот благодарю, а потом и чаю.
Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною
жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою
жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не
в силах оторваться.
- Одн
известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же
лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть
где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать
уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаянному сомнению
Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две-три и кроме наших,
например в столицах; а если не пятерки, то связи и сношения - и может быть
даже очень куриозные. Не более как три дня спустя по его отъезде, у нас в
городе получено было из столицы приказание немедленно заарестовать его - за
какие собственно дела, наши или другие - не знаю. Этот приказ подоспел тогда
как раз, чтоб усилить то потрясающее впечатление страха, почти мистического,
вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным
обществом, по обнаружении таинственного и многознаменательного убийства
студента Шатова, - убийства, восполнившего меру наших нелепостей, - и
чрезвычайно загадочных сопровождавших этот случай обстоятельств. Но приказ
опоздал: Петр Степанович находился уже тогда в Петербурге, под чужим именем,
где, пронюхав в чем дело, мигом проскользнул за границу... Впрочем я ужасно
ушел вперед.
Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как будто
хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то
выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; видно было, что
он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было
бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и неподвижный.
- Я думал, не придете, - тяжело проговорил он из угла дивана, откуда
впрочем не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде
всякого слова, пристально вгляделся в его лицо.
- Значит, все в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, молодец!
- улыбнулся он обидно покровительственною улыбкой. - Ну так что ж, -
прибавил он со скверною шутливостью, - если и опоздал, не вам жаловаться:
вам же три часа подарил.
- Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне...
дурак!
- Как? - вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, - вот
обидчивость! Э, да мы в ярости? - отчеканил он все с тем же видом обидного
высокомерия, - в такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего
считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не
обижаться. Я это вчера рекомендовал.
- Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.
- Это что же, комплимент? А впрочем и чай холодный, - значит, все вверх
дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю
там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!..
Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть мы находились в таком
настроении духа, что даже и курицу...
- Я ел, и не ваше дело; молчите!
- О, конечно, и при том все равно. Но для меня-то оно теперь не равно:
вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как
полагаю, уже не нужна... а?
- Ешьте, если можете.
- Вот благодарю, а потом и чаю.
Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною
жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою
жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не
в силах оторваться.
- Одн