как бы утомясь от ее
тяжести, вдруг воскликнул опять точно таким же громким и плачущим голосом:
- Это не то, нет, нет, это совсем не то!
Место, где оканчивался этот третий, довольно большой Скворешниковский
пруд и к которому донесли убитого, было одним из самых пустынных и не
посещаемых мест парка, особенно в такое позднее время года. Пруд в этом
конце, у берега, зарос травой. Поставили фонарь, раскачали труп и бросили в
воду. Раздался глухой и долгий звук. Петр Степанович поднял фонарь, за ним
выставились и все, с любопытством высматривая, как погрузился мертвец, но
ничего уже не было видно: тело с двумя камнями тотчас же потонуло. Крупные
струи, пошедшие по поверхности воды, быстро запирали. Дело было кончено.
- Господа, - обратился ко всем Петр Степанович, - теперь мы разойдемся.
Без сомнения, вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с
исполнением свободного долга. Если же теперь, к сожалению, встревожены для
подобных чувств, то без сомнения будете ощущать это завтра, когда уже стыдно
будет не ощущать. На слишком постыдное волнение Лямшина я соглашаюсь
смотреть как на бред, тем более, что он в правду, говорят, еще с утра болен.
А вам, Виргинский, один миг свободного размышления покажет, что в виду
интересов общего дела нельзя было действовать на честное слово, а надо
именно так, как мы сделали. Последствия вам укажут, что был донос. Я
согласен забыть ваши восклицания. Что до опасности, то никакой не
предвидится. Никому и в голову не придет подозревать из нас кого-нибудь,
особенно если вы сами сумеете повести себя; так что главное дело все-таки
зависит от вас же и от полного убеждения, в котором, надеюсь, вы утвердитесь
завтра же. Для того между прочим вы и сплотились в отдельную организацию
свободного собрания единомыслящих, чтобы в общем деле разделить друг с
другом, в данный момент, энергию и, если надо, наблюдать и замечать друг за
другом. Каждый из вас обязан высшим отчетом. Вы призваны обновить дряхлое и
завонявшее от застоя дело; имейте всегда это пред глазами для бодрости. Весь
ваш шаг пока в том, чтобы все рушилось: и государство, и его нравственность.
Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приема власти: умных
приобщим к себе, а на глупцах поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться.
Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным свободы. Еще много
тысяч предстоит Шатовых. Мы организуемся, чтобы захватить направление: что
праздно лежит и само на нас рот пялит, того стыдно не взять рукой. Сейчас я
отправлюсь к Кириллову, и к утру получится тот документ, в котором он,
умирая, в виде объяснения с правительством, примет все на себя. Ничего не
может быть вероятнее такой комбинации. Во-первых, он враждовал с Шатовым;
они жили вместе в Америке, стало быть имели время поссориться. Известно, что
Шатов изменил убеждения; значит, у них вражда из-за убеждений и боязни
доноса, - то-есть самая непрощающая. Все это так и будет написано. Наконец
упомянется, что у него, в доме Филиппова, квартировал Федька. Таким образом,
все это совершенно отдалит от вас всякое подозрение, потому что собьет все
эти бараньи головы с толку. Завтра, господа, мы уже не увидимся; я на самый
короткий срок отлучусь в уезд. Но послезавтра вы получите мои сообщения. Я
бы советовал вам собственно завтрашний день просидеть по домам. Теперь мы
о
тяжести, вдруг воскликнул опять точно таким же громким и плачущим голосом:
- Это не то, нет, нет, это совсем не то!
Место, где оканчивался этот третий, довольно большой Скворешниковский
пруд и к которому донесли убитого, было одним из самых пустынных и не
посещаемых мест парка, особенно в такое позднее время года. Пруд в этом
конце, у берега, зарос травой. Поставили фонарь, раскачали труп и бросили в
воду. Раздался глухой и долгий звук. Петр Степанович поднял фонарь, за ним
выставились и все, с любопытством высматривая, как погрузился мертвец, но
ничего уже не было видно: тело с двумя камнями тотчас же потонуло. Крупные
струи, пошедшие по поверхности воды, быстро запирали. Дело было кончено.
- Господа, - обратился ко всем Петр Степанович, - теперь мы разойдемся.
Без сомнения, вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с
исполнением свободного долга. Если же теперь, к сожалению, встревожены для
подобных чувств, то без сомнения будете ощущать это завтра, когда уже стыдно
будет не ощущать. На слишком постыдное волнение Лямшина я соглашаюсь
смотреть как на бред, тем более, что он в правду, говорят, еще с утра болен.
А вам, Виргинский, один миг свободного размышления покажет, что в виду
интересов общего дела нельзя было действовать на честное слово, а надо
именно так, как мы сделали. Последствия вам укажут, что был донос. Я
согласен забыть ваши восклицания. Что до опасности, то никакой не
предвидится. Никому и в голову не придет подозревать из нас кого-нибудь,
особенно если вы сами сумеете повести себя; так что главное дело все-таки
зависит от вас же и от полного убеждения, в котором, надеюсь, вы утвердитесь
завтра же. Для того между прочим вы и сплотились в отдельную организацию
свободного собрания единомыслящих, чтобы в общем деле разделить друг с
другом, в данный момент, энергию и, если надо, наблюдать и замечать друг за
другом. Каждый из вас обязан высшим отчетом. Вы призваны обновить дряхлое и
завонявшее от застоя дело; имейте всегда это пред глазами для бодрости. Весь
ваш шаг пока в том, чтобы все рушилось: и государство, и его нравственность.
Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приема власти: умных
приобщим к себе, а на глупцах поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться.
Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным свободы. Еще много
тысяч предстоит Шатовых. Мы организуемся, чтобы захватить направление: что
праздно лежит и само на нас рот пялит, того стыдно не взять рукой. Сейчас я
отправлюсь к Кириллову, и к утру получится тот документ, в котором он,
умирая, в виде объяснения с правительством, примет все на себя. Ничего не
может быть вероятнее такой комбинации. Во-первых, он враждовал с Шатовым;
они жили вместе в Америке, стало быть имели время поссориться. Известно, что
Шатов изменил убеждения; значит, у них вражда из-за убеждений и боязни
доноса, - то-есть самая непрощающая. Все это так и будет написано. Наконец
упомянется, что у него, в доме Филиппова, квартировал Федька. Таким образом,
все это совершенно отдалит от вас всякое подозрение, потому что собьет все
эти бараньи головы с толку. Завтра, господа, мы уже не увидимся; я на самый
короткий срок отлучусь в уезд. Но послезавтра вы получите мои сообщения. Я
бы советовал вам собственно завтрашний день просидеть по домам. Теперь мы
о