тправимся все по двое разными дорогами. Вас, Толкаченко, я прошу заняться
Лямшиным и отвести его домой. Вы можете на него подействовать и главное
растолковать, до какой степени он первый себе повредит своим малодушием. В
вашем родственнике, Шигалеве, господин Виргинский, я, равно как и в вас, не
хочу сомневаться: он не донесет. Остается сожалеть о его поступке; но однако
он еще не заявил, что оставляет общество, а потому хоронить его еще рано. Ну
- скорее же, господа; там хоть и бараньи головы, но осторожность все-таки не
мешает...
Виргинский отправился с Эркелем. Эркель, сдавая Лямшина Толкаченке,
успел подвести его к Петру Степановичу и заявить, что тот опомнился,
раскаивается и просит прощения и даже не помнит, что с ним такое было. Петр
Степанович отправился один, взяв обходом по ту сторону прудов мимо парка.
Эта дорога была самая длинная. К его удивлению, чуть не на половине пути
нагнал его Липутин.
- Петр Степанович, а ведь Лямшин донесет!
- Нет, он опомнится и догадается, что первый пойдет в Сибирь, если
донесет. Теперь никто не донесет. И вы не донесете.
- А вы?
- Без сомнения, упрячу вас всех, только что шевельнетесь, чтоб
изменить, и вы это знаете. Но вы не измените. Это вы за этим-то бежали за
мной две версты?
- Петр Степанович, Петр Степанович, ведь мы, может, никогда не
увидимся!
- Это с чего вы взяли?
- Скажите мне только одно.
- Ну что? Я впрочем желаю, чтоб вы убирались.
- Один ответ, но чтобы верный: одна ли мы пятерка на свете, или правда,
что есть несколько сотен пятерок? Я в высшем смысле спрашиваю, Петр
Степанович.
- Вижу по вашему исступлению. А знаете ли, что вы опаснее Лямшина,
Липутин?
- Знаю, знаю, но - ответ, ваш ответ!
- Глупый вы человек! Ведь уж теперь-то, кажется, вам все бы равно -
одна пятерка или тысяча.
- Значит, одна! Так я и знал! - вскричал Липутин. - Я все время знал,
что одна, до самых этих пор...
И не дождавшись другого ответа, он повернул и быстро исчез в темноте.
Петр Степанович немного задумался.
- Нет, никто не донесет, - проговорил он решительно, - но - кучка
должна остаться кучкой и слушаться, или я их... Экая дрянь народ однако!
II.
Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан.
Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстренный
поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь
в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время
удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намерения его
были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой,
предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему
близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи,
направился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин
ход.
Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других
чрезвычайно важных для него неудовольствий (он все еще ничего не мог узнать
о Ставрогине), он, как кажется - ибо не могу утверждать наверно - получил в
течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное
уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Конечно
об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если
Лямшиным и отвести его домой. Вы можете на него подействовать и главное
растолковать, до какой степени он первый себе повредит своим малодушием. В
вашем родственнике, Шигалеве, господин Виргинский, я, равно как и в вас, не
хочу сомневаться: он не донесет. Остается сожалеть о его поступке; но однако
он еще не заявил, что оставляет общество, а потому хоронить его еще рано. Ну
- скорее же, господа; там хоть и бараньи головы, но осторожность все-таки не
мешает...
Виргинский отправился с Эркелем. Эркель, сдавая Лямшина Толкаченке,
успел подвести его к Петру Степановичу и заявить, что тот опомнился,
раскаивается и просит прощения и даже не помнит, что с ним такое было. Петр
Степанович отправился один, взяв обходом по ту сторону прудов мимо парка.
Эта дорога была самая длинная. К его удивлению, чуть не на половине пути
нагнал его Липутин.
- Петр Степанович, а ведь Лямшин донесет!
- Нет, он опомнится и догадается, что первый пойдет в Сибирь, если
донесет. Теперь никто не донесет. И вы не донесете.
- А вы?
- Без сомнения, упрячу вас всех, только что шевельнетесь, чтоб
изменить, и вы это знаете. Но вы не измените. Это вы за этим-то бежали за
мной две версты?
- Петр Степанович, Петр Степанович, ведь мы, может, никогда не
увидимся!
- Это с чего вы взяли?
- Скажите мне только одно.
- Ну что? Я впрочем желаю, чтоб вы убирались.
- Один ответ, но чтобы верный: одна ли мы пятерка на свете, или правда,
что есть несколько сотен пятерок? Я в высшем смысле спрашиваю, Петр
Степанович.
- Вижу по вашему исступлению. А знаете ли, что вы опаснее Лямшина,
Липутин?
- Знаю, знаю, но - ответ, ваш ответ!
- Глупый вы человек! Ведь уж теперь-то, кажется, вам все бы равно -
одна пятерка или тысяча.
- Значит, одна! Так я и знал! - вскричал Липутин. - Я все время знал,
что одна, до самых этих пор...
И не дождавшись другого ответа, он повернул и быстро исчез в темноте.
Петр Степанович немного задумался.
- Нет, никто не донесет, - проговорил он решительно, - но - кучка
должна остаться кучкой и слушаться, или я их... Экая дрянь народ однако!
II.
Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан.
Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстренный
поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь
в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время
удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намерения его
были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой,
предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему
близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи,
направился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин
ход.
Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других
чрезвычайно важных для него неудовольствий (он все еще ничего не мог узнать
о Ставрогине), он, как кажется - ибо не могу утверждать наверно - получил в
течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное
уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Конечно
об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если