ь
шум, крик или даже выстрел мог дойти до обитателей покинутого Ставрогинского
дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея
Егорыча, во всем доме осталось не более пяти или шести человек обывателей,
характера, так-сказать, инвалидного. Во всяком случае, почти с полною
вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь
из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы
лишь страх, но ни один из них не пошевелился бы на помощь с теплых печей" и
нагретых лежанок.
В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командированного
за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промедлил; он
пришел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся напускная и
нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра
Степановича и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; часто и
суетливо лез с ним перешептываться; но тот почти не отвечал ему или
досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться.
Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степановича и
при появлении его тотчас же отошли несколько, в сторону, в глубоком и явно
преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмотрел их с
бесцеремонною и оскорбительною внимательностью. "Хотят говорить", мелькнуло
в его голове.
- Лямшина нет? - спросил он Виргинского. - Кто сказал... что он болен?
- Я здесь, - откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в
теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его
физиономию даже и с фонарем.
- Стало быть, только Липутина нет?
И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь.
- Зачем вы туда забились, почему не выходили?
- Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы... наших движений, -
забормотал Липутин, впрочем вероятно несовсем понимая, что хотел выразить.
- Господа, - возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая
полушепот, что произвело эффект: - Вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам
нечего теперь размазывать. Вчера все было сказано и пережевано, прямо и
определенно. Но может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хочет
что-нибудь заявить; в таком случае прошу поскорее. Чорт возьми, времени
мало, а Эркель может сейчас привести его...
- Он непременно приведет его, - для чего-то ввернул Толкаченко.
- Если не ошибаюсь, сначала произойдет передача типографии? -
осведомился Липутин, опять как бы не понимая, для чего задает вопрос.
- Ну, разумеется, не терять же вещи, - поднял к его лицу фонарь Петр
Степанович. - Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо.
Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами выроем.
Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота... Но
чорт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его
один, а уже потом выйдем мы... Странно, что вы спрашиваете, или вы только
так?
Липутин мрачно промолчал. Все замолчали. Ветер колыхал верхушки сосен.
- Я надеюсь, однако, господа, что всякий исполнит свой долг, -
нетерпеливо оборвал Петр Степанович.
- Я знаю, что к Шатову пришла жена и родила ребенка, - вдруг заговорил
Виргинский, волнуясь, торопясь, едва выговаривая слова и жестикулируя. -
Зная сердце человеческое
шум, крик или даже выстрел мог дойти до обитателей покинутого Ставрогинского
дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея
Егорыча, во всем доме осталось не более пяти или шести человек обывателей,
характера, так-сказать, инвалидного. Во всяком случае, почти с полною
вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь
из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы
лишь страх, но ни один из них не пошевелился бы на помощь с теплых печей" и
нагретых лежанок.
В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командированного
за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промедлил; он
пришел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся напускная и
нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра
Степановича и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; часто и
суетливо лез с ним перешептываться; но тот почти не отвечал ему или
досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться.
Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степановича и
при появлении его тотчас же отошли несколько, в сторону, в глубоком и явно
преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмотрел их с
бесцеремонною и оскорбительною внимательностью. "Хотят говорить", мелькнуло
в его голове.
- Лямшина нет? - спросил он Виргинского. - Кто сказал... что он болен?
- Я здесь, - откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в
теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его
физиономию даже и с фонарем.
- Стало быть, только Липутина нет?
И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь.
- Зачем вы туда забились, почему не выходили?
- Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы... наших движений, -
забормотал Липутин, впрочем вероятно несовсем понимая, что хотел выразить.
- Господа, - возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая
полушепот, что произвело эффект: - Вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам
нечего теперь размазывать. Вчера все было сказано и пережевано, прямо и
определенно. Но может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хочет
что-нибудь заявить; в таком случае прошу поскорее. Чорт возьми, времени
мало, а Эркель может сейчас привести его...
- Он непременно приведет его, - для чего-то ввернул Толкаченко.
- Если не ошибаюсь, сначала произойдет передача типографии? -
осведомился Липутин, опять как бы не понимая, для чего задает вопрос.
- Ну, разумеется, не терять же вещи, - поднял к его лицу фонарь Петр
Степанович. - Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо.
Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами выроем.
Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота... Но
чорт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его
один, а уже потом выйдем мы... Странно, что вы спрашиваете, или вы только
так?
Липутин мрачно промолчал. Все замолчали. Ветер колыхал верхушки сосен.
- Я надеюсь, однако, господа, что всякий исполнит свой долг, -
нетерпеливо оборвал Петр Степанович.
- Я знаю, что к Шатову пришла жена и родила ребенка, - вдруг заговорил
Виргинский, волнуясь, торопясь, едва выговаривая слова и жестикулируя. -
Зная сердце человеческое