лабо прошептала она с улыбкой.
- Фу, как он смотрит! - весело рассмеялась торжествующая Арина
Прохоровна, заглянув в лицо Шатову; - экое ведь у него лицо!
- Веселитесь, Арина Прохоровна... Это великая радость... - с
идиотски-блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie
о ребенке.
- Какая такая у вас там великая радость? - веселилась Арина Прохоровна,
суетясь, прибираясь и работая как каторжная.
- Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Арина
Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!
Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то
шаталось в его голове и само собою без воли его выливалось из души.
- Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный,
как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже
страшно... И нет ничего выше на свете!
- Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет,
никакой тайны, - искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. - Этак всякая
муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте
так все, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют
послезавтра тащить... Впрочем это так и надо.
- Никогда он не пойдет от меня в приют! - уставившись в пол, твердо
произнес Шатов.
- Усыновляете?
- Он и есть мой сын.
- Конечно он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться
благодетелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо,
только вот что, господа, - кончила она наконец прибираться, - мне идти пора.
Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как все слишком
благополучно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас,
Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы,
муженек; посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется,
вас не прогонит... ну, ну, ведь я смеюсь...
У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному:
- Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне
рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.
Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его
оказалось ясно, как день, что этот человек "в отцы собирается и тряпка
последней руки". Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было пройти к
другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.
- Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я
вижу, ужасно трудно... - робко начал Шатов. - Я тут у окна посижу и
постерегу тебя, а?
И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его
видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила
поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.
- Не так, ох не так... Что за руки!
Шатов поправил еще.
- Нагнитесь ко мне, - вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не
глядеть на него. Он вздрогнул, но нагнулся.
- Еще... не так... ближе, - и вдруг левая рука ее стремительно
обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее
поцелуй.
- Marie!
Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав
глазами, проговорила:
- Николай Ставрогин подлец!
И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, и
- Фу, как он смотрит! - весело рассмеялась торжествующая Арина
Прохоровна, заглянув в лицо Шатову; - экое ведь у него лицо!
- Веселитесь, Арина Прохоровна... Это великая радость... - с
идиотски-блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie
о ребенке.
- Какая такая у вас там великая радость? - веселилась Арина Прохоровна,
суетясь, прибираясь и работая как каторжная.
- Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Арина
Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!
Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то
шаталось в его голове и само собою без воли его выливалось из души.
- Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный,
как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже
страшно... И нет ничего выше на свете!
- Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет,
никакой тайны, - искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. - Этак всякая
муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте
так все, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют
послезавтра тащить... Впрочем это так и надо.
- Никогда он не пойдет от меня в приют! - уставившись в пол, твердо
произнес Шатов.
- Усыновляете?
- Он и есть мой сын.
- Конечно он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться
благодетелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо,
только вот что, господа, - кончила она наконец прибираться, - мне идти пора.
Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как все слишком
благополучно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас,
Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы,
муженек; посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется,
вас не прогонит... ну, ну, ведь я смеюсь...
У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному:
- Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне
рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.
Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его
оказалось ясно, как день, что этот человек "в отцы собирается и тряпка
последней руки". Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было пройти к
другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.
- Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я
вижу, ужасно трудно... - робко начал Шатов. - Я тут у окна посижу и
постерегу тебя, а?
И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его
видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила
поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.
- Не так, ох не так... Что за руки!
Шатов поправил еще.
- Нагнитесь ко мне, - вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не
глядеть на него. Он вздрогнул, но нагнулся.
- Еще... не так... ближе, - и вдруг левая рука ее стремительно
обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее
поцелуй.
- Marie!
Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав
глазами, проговорила:
- Николай Ставрогин подлец!
И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, и