... можно быть уверенным, что теперь он не
донесет... потому что он в счастии... Так что я давеча был у всех, и никого
не застал... так что может быть теперь совсем ничего и не надо...
Он остановился: у него пресеклось дыхание.
- Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, -шагнул к
нему Петр Степанович, - то отложили бы вы - не донос, о том речи нет, а
какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замыслили прежде
счастья и который бы считали своим долгом и обязанностью, несмотря на риск и
потерю счастья?
- Нет, не отложил бы! Ни за что бы не отложил! - с каким-то ужасно
нелепым жаром проговорил весь задвигавшись Виргинский.
- Вы скорее бы захотели стать опять несчастным, чем подлецом?
- Да, да... Я даже совершенно напротив... захотел бы быть совершенным
подлецом... то-есть нет... хотя вовсе не подлецом, а, напротив, совершенно
несчастным, чем подлецом.
- Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским
подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, что сам же он
отчасти рискует пред правительством, хотя конечно ему много простят за
донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через
день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу никакого
счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить Ставрогинского
ребенка.
- Но ведь никто не видал доноса, - вдруг и настоятельно произнес
Шигалев.
- Донос видел я, - крикнул Петр Степанович, - он есть, и все это ужасно
глупо, господа!
- А я, - вдруг вскипел Виргинский, - я протестую... я протестую изо
всех сил... Я хочу... Я вот что хочу: я хочу, когда он придет, все мы выйдем
и все его спросим: если правда, то с него взять раскаяние, и если честное
слово, то отпустить. Во всяком случае - суд; по суду. А не то чтобы всем
спрятаться, а потом кидаться.
- На честное слово рисковать общим делом - это верх глупости! Чорт
возьми, как это глупо, господа, теперь! И какую вы принимаете на себя роль в
минуту опасности?
- Я протестую, я протестую. - заладил Виргинский.
- По крайней мере не орите, сигнала не услышим. Шатов, господа... (Чорт
возьми, как это глупо теперь!) Я уже вам говорил, что Шатов славянофил,
то-есть один из самых глупых людей... А впрочем чорт, это все равно и
наплевать! Вы меня только сбиваете с толку!.. Шатов, господа, был
озлобленный человек и так как все-таки принадлежал к обществу, хотел или не
хотел, то я до последней минуты надеялся, что им можно воспользоваться для
общего дела и употребить как озлобленного человека. Я его берег и щадил,
несмотря на точнейшие предписания... Я его щадил в сто раз более, чем он
стоил! Но он кончил тем, что донес; ну да чорт, наплевать!.. А вот
попробуйте кто-нибудь улизнуть теперь! Ни один из вас не имеет право
оставить дело! Вы можете с ним хоть целоваться, если хотите, но предать на
честное слово общее дело не имеете права! Так поступают свиньи и
подкупленные правительством!
- Кто же здесь подкупленные правительством? - профильтровал опять
Липутин.
- Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так
говорите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в
минуту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю
минуту побежит и
донесет... потому что он в счастии... Так что я давеча был у всех, и никого
не застал... так что может быть теперь совсем ничего и не надо...
Он остановился: у него пресеклось дыхание.
- Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, -шагнул к
нему Петр Степанович, - то отложили бы вы - не донос, о том речи нет, а
какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замыслили прежде
счастья и который бы считали своим долгом и обязанностью, несмотря на риск и
потерю счастья?
- Нет, не отложил бы! Ни за что бы не отложил! - с каким-то ужасно
нелепым жаром проговорил весь задвигавшись Виргинский.
- Вы скорее бы захотели стать опять несчастным, чем подлецом?
- Да, да... Я даже совершенно напротив... захотел бы быть совершенным
подлецом... то-есть нет... хотя вовсе не подлецом, а, напротив, совершенно
несчастным, чем подлецом.
- Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским
подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, что сам же он
отчасти рискует пред правительством, хотя конечно ему много простят за
донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через
день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу никакого
счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить Ставрогинского
ребенка.
- Но ведь никто не видал доноса, - вдруг и настоятельно произнес
Шигалев.
- Донос видел я, - крикнул Петр Степанович, - он есть, и все это ужасно
глупо, господа!
- А я, - вдруг вскипел Виргинский, - я протестую... я протестую изо
всех сил... Я хочу... Я вот что хочу: я хочу, когда он придет, все мы выйдем
и все его спросим: если правда, то с него взять раскаяние, и если честное
слово, то отпустить. Во всяком случае - суд; по суду. А не то чтобы всем
спрятаться, а потом кидаться.
- На честное слово рисковать общим делом - это верх глупости! Чорт
возьми, как это глупо, господа, теперь! И какую вы принимаете на себя роль в
минуту опасности?
- Я протестую, я протестую. - заладил Виргинский.
- По крайней мере не орите, сигнала не услышим. Шатов, господа... (Чорт
возьми, как это глупо теперь!) Я уже вам говорил, что Шатов славянофил,
то-есть один из самых глупых людей... А впрочем чорт, это все равно и
наплевать! Вы меня только сбиваете с толку!.. Шатов, господа, был
озлобленный человек и так как все-таки принадлежал к обществу, хотел или не
хотел, то я до последней минуты надеялся, что им можно воспользоваться для
общего дела и употребить как озлобленного человека. Я его берег и щадил,
несмотря на точнейшие предписания... Я его щадил в сто раз более, чем он
стоил! Но он кончил тем, что донес; ну да чорт, наплевать!.. А вот
попробуйте кто-нибудь улизнуть теперь! Ни один из вас не имеет право
оставить дело! Вы можете с ним хоть целоваться, если хотите, но предать на
честное слово общее дело не имеете права! Так поступают свиньи и
подкупленные правительством!
- Кто же здесь подкупленные правительством? - профильтровал опять
Липутин.
- Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так
говорите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в
минуту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю
минуту побежит и