знуть. В
эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что
стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю,
человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель
достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут
как ангелы божии. Намек. Ваша жена родит?
- Кириллов, это часто приходит?
- В три дня раз, в неделю раз.
- У вас нет падучей?
- Нет.
- Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая
начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное
ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и
говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший
пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин - это те же пять
секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик.
Берегитесь, Кириллов, падучая!
- Не успеет, - тихо усмехнулся Кириллов.
VI.
Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали. Marie дошла до
последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить
"непременно, непременно!" и боится умереть: "не надо, не надо!" повторяла
она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-по-малу она
совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого
окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лаской, зато
работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг выдумала, что
Шатов сейчас выбегал на лестницу и богу молился, и стала смеяться. Marie
тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от этого смеха.
Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник
лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эркель. Он
дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за все
представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и
беспрерывно обрывались как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не
стоны, а ужасные, чисто-животные кряки, невыносимые, невозможные. Он хотел
было заткнуть уши, но не мог, и упал на колена, бессознательно повторяя:
"Marie, Marie!" И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов
вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он
перекрестился и бросился в комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и
копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное
существо, беспомощное до ужаса и зависящее как пылинка от первого дуновения
ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое
полное право на жизнь... Marie лежала как без чувств, но через минуту
открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый
был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда
прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.
- Мальчик? Мальчик? - болезненным голосом спросила она Арину
Прохоровну.
- Мальчишка! - крикнула та в ответ, увертывая ребенка. На мгновение,
когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между
двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка
и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес
показать ей младенца.
- Какой... хорошенький... - с
эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что
стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю,
человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель
достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут
как ангелы божии. Намек. Ваша жена родит?
- Кириллов, это часто приходит?
- В три дня раз, в неделю раз.
- У вас нет падучей?
- Нет.
- Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая
начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное
ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и
говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший
пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин - это те же пять
секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик.
Берегитесь, Кириллов, падучая!
- Не успеет, - тихо усмехнулся Кириллов.
VI.
Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали. Marie дошла до
последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить
"непременно, непременно!" и боится умереть: "не надо, не надо!" повторяла
она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-по-малу она
совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого
окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лаской, зато
работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг выдумала, что
Шатов сейчас выбегал на лестницу и богу молился, и стала смеяться. Marie
тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от этого смеха.
Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник
лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эркель. Он
дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за все
представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и
беспрерывно обрывались как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не
стоны, а ужасные, чисто-животные кряки, невыносимые, невозможные. Он хотел
было заткнуть уши, но не мог, и упал на колена, бессознательно повторяя:
"Marie, Marie!" И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов
вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он
перекрестился и бросился в комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и
копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное
существо, беспомощное до ужаса и зависящее как пылинка от первого дуновения
ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое
полное право на жизнь... Marie лежала как без чувств, но через минуту
открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый
был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда
прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.
- Мальчик? Мальчик? - болезненным голосом спросила она Арину
Прохоровну.
- Мальчишка! - крикнула та в ответ, увертывая ребенка. На мгновение,
когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между
двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка
и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес
показать ей младенца.
- Какой... хорошенький... - с