наконец-то! - радостно вскричал он, осветив каморку.
Марья Шатова бегло обозрела помещение.
- Мне говорили, что вы скверно живете, но все-таки я думала не так, -
брезгливо произнесла она и направилась к кровати.
- Ох устала! - присела она с бессильным видом на жесткую постель. -
Пожалуста поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем как хотите, вы
торчите на глазах. Я у вас на время, пока приищу работу, потому что ничего
здесь не знаю и денег не имею. Но если вас стесняю, сделайте одолжение,
опять прошу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если вы честный
человек. Я все-таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице,
а уж в гостиницу извольте меня проводить сами... Ох, только я устала!
Шатов весь так и затрясся.
- Не нужно, Marie, не нужно гостиницу! Какая гостиница? Зачем, зачем?
Он, умоляя, сложил руки.
- Ну, если можно обойтись без гостиницы, то все-таки необходимо
разъяснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две
недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной
впрочем ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобновлять из
прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то
потому что мне все равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте
одолжение, не подумайте еще этой глупости.
- О, Marie! Это напрасно, совсем напрасно! - неясно бормотал Шатов.
- А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то
позволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в
вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не
подлецом, а может быть гораздо лучше других... мерзавцев!..
Глаза ее засверкали. Должно быть, она много перенесла кое-чего от
каких-нибудь "мерзавцев".
- И пожалуста будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас,
заявляя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть
не могу. Однако все это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не
надоедать... Ох, довольно, устала!
И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Шатов
стоял пред ней через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновленно, с
каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый
человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе
его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года разлуки, три
года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И может быть
каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему
сказавшем: "люблю". Зная Шатова, наверно скажу, что никогда бы он не мог
допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему:
"люблю". Он был целомудрен и стыдлив до дикости, считал себя страшным
уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравнивал себя к какому-то
монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие
всего этого выше всего считал честность, а убеждениям своим предавался до
фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и не словоохотлив. Но вот это
единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому
верил!), - существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря
на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он
совершенно
Марья Шатова бегло обозрела помещение.
- Мне говорили, что вы скверно живете, но все-таки я думала не так, -
брезгливо произнесла она и направилась к кровати.
- Ох устала! - присела она с бессильным видом на жесткую постель. -
Пожалуста поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем как хотите, вы
торчите на глазах. Я у вас на время, пока приищу работу, потому что ничего
здесь не знаю и денег не имею. Но если вас стесняю, сделайте одолжение,
опять прошу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если вы честный
человек. Я все-таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице,
а уж в гостиницу извольте меня проводить сами... Ох, только я устала!
Шатов весь так и затрясся.
- Не нужно, Marie, не нужно гостиницу! Какая гостиница? Зачем, зачем?
Он, умоляя, сложил руки.
- Ну, если можно обойтись без гостиницы, то все-таки необходимо
разъяснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две
недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной
впрочем ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобновлять из
прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то
потому что мне все равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте
одолжение, не подумайте еще этой глупости.
- О, Marie! Это напрасно, совсем напрасно! - неясно бормотал Шатов.
- А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то
позволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в
вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не
подлецом, а может быть гораздо лучше других... мерзавцев!..
Глаза ее засверкали. Должно быть, она много перенесла кое-чего от
каких-нибудь "мерзавцев".
- И пожалуста будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас,
заявляя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть
не могу. Однако все это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не
надоедать... Ох, довольно, устала!
И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Шатов
стоял пред ней через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновленно, с
каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый
человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе
его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года разлуки, три
года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И может быть
каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему
сказавшем: "люблю". Зная Шатова, наверно скажу, что никогда бы он не мог
допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему:
"люблю". Он был целомудрен и стыдлив до дикости, считал себя страшным
уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравнивал себя к какому-то
монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие
всего этого выше всего считал честность, а убеждениям своим предавался до
фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и не словоохотлив. Но вот это
единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому
верил!), - существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря
на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он
совершенно