и - пожалуй отчасти
пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков;
все подпишет.
Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове
впрочем все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.
- Вдруг он раздумает и не захочет, - сказал Шигалев, - так или этак, а
все-таки он сумасшедший, стало быть надежда неточная.
- Не беспокойтесь, господа, он захочет, - отрезал Петр Степанович. - По
уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же. Я приглашаю
Липутина итти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа,
возвратясь, сообщит, если надо, сегодня же, правду ли я вам говорил или нет.
Впрочем, - оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг
почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с такими
людишками, - впрочем действуйте как вам угодно. Если вы не решитесь, то союз
расторгнут, - но единственно по факту вашего непослушания и измены. Таким
образом мы с этой минуты все врозь. Но знайте, что в таком случае вы, кроме
неприятности Шатовского доноса и последствий его, навлекаете на себя еще
одну маленькую неприятность, о которой было твердо заявлено при образовании
союза. Что до меня касается, то я, господа, не очень-то вас боюсь... Не
подумайте, что я уж так с вами связан... Впрочем это все равно.
- Нет, мы решаемся, - заявил Лямшин.
- Другого выхода нет, - пробормотал Толкаченко, - и если только Липутин
подтвердит про Кириллова, то...
- Я против; я всеми силами души моей протестую против такого кровавого
решения! - встал с места Виргинский.
- Но? - спросил Петр Степанович.
- Что но?
- Вы сказали но... и я жду.
- Я, кажется, не сказал но... Я только хотел сказать, что если
решаются, то...
- То?
Виргинский замолчал.
- Я думаю, можно пренебрегать собственною безопасностью жизни, -
отворил вдруг рот Эркель, - но если может пострадать общее дело, то я думаю
нельзя сметь пренебрегать собственною безопасностью жизни...
Он сбился и покраснел. Как ни были все заняты каждый своим, но все
посматривали на него с удивлением, до такой степени было неожиданно, что он
тоже мог заговорить.
- Я за общее дело, - произнес вдруг Виргинский.
Все поднялись с мест. Порешено было завтра в полдень еще раз сообщиться
вестями, хотя и не сходясь всем вместе, и уже окончательно условиться.
Объявлено было место, где зарыта типография, розданы роли и обязанности.
Липутин и Петр Степанович немедленно отправились вместе к Кириллову.
II.
В то, что Шатов донесет, наши все поверили; но в то, что Петр
Степанович играет ими как пешками - тоже верили. А затем все знали, что
завтра все-таки явятся в комплекте на место, и судьба Шатова решена.
Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились,
но тряслись от страху.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: все бы могло обойтись
гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить
действительность. Вместо того, чтобы представить факт в приличном свете,
чем-нибудь римско-гражданским, или в роде того, он только выставил грубый
страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во
всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но
ведь все-таки...
Но Петру Степанович
пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков;
все подпишет.
Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове
впрочем все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.
- Вдруг он раздумает и не захочет, - сказал Шигалев, - так или этак, а
все-таки он сумасшедший, стало быть надежда неточная.
- Не беспокойтесь, господа, он захочет, - отрезал Петр Степанович. - По
уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же. Я приглашаю
Липутина итти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа,
возвратясь, сообщит, если надо, сегодня же, правду ли я вам говорил или нет.
Впрочем, - оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг
почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с такими
людишками, - впрочем действуйте как вам угодно. Если вы не решитесь, то союз
расторгнут, - но единственно по факту вашего непослушания и измены. Таким
образом мы с этой минуты все врозь. Но знайте, что в таком случае вы, кроме
неприятности Шатовского доноса и последствий его, навлекаете на себя еще
одну маленькую неприятность, о которой было твердо заявлено при образовании
союза. Что до меня касается, то я, господа, не очень-то вас боюсь... Не
подумайте, что я уж так с вами связан... Впрочем это все равно.
- Нет, мы решаемся, - заявил Лямшин.
- Другого выхода нет, - пробормотал Толкаченко, - и если только Липутин
подтвердит про Кириллова, то...
- Я против; я всеми силами души моей протестую против такого кровавого
решения! - встал с места Виргинский.
- Но? - спросил Петр Степанович.
- Что но?
- Вы сказали но... и я жду.
- Я, кажется, не сказал но... Я только хотел сказать, что если
решаются, то...
- То?
Виргинский замолчал.
- Я думаю, можно пренебрегать собственною безопасностью жизни, -
отворил вдруг рот Эркель, - но если может пострадать общее дело, то я думаю
нельзя сметь пренебрегать собственною безопасностью жизни...
Он сбился и покраснел. Как ни были все заняты каждый своим, но все
посматривали на него с удивлением, до такой степени было неожиданно, что он
тоже мог заговорить.
- Я за общее дело, - произнес вдруг Виргинский.
Все поднялись с мест. Порешено было завтра в полдень еще раз сообщиться
вестями, хотя и не сходясь всем вместе, и уже окончательно условиться.
Объявлено было место, где зарыта типография, розданы роли и обязанности.
Липутин и Петр Степанович немедленно отправились вместе к Кириллову.
II.
В то, что Шатов донесет, наши все поверили; но в то, что Петр
Степанович играет ими как пешками - тоже верили. А затем все знали, что
завтра все-таки явятся в комплекте на место, и судьба Шатова решена.
Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились,
но тряслись от страху.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: все бы могло обойтись
гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить
действительность. Вместо того, чтобы представить факт в приличном свете,
чем-нибудь римско-гражданским, или в роде того, он только выставил грубый
страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во
всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но
ведь все-таки...
Но Петру Степанович