история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, -
знаете ли вы про это, смеющиеся, - обратится в хамство, гвоздя не
выдумаете!.. Не уступлю! - нелепо прокричал он в заключение и стукнул изо
всей силы по столу кулаком.
Но покамест он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок и в
зале. Многие повскочили с мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще
все это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и мер не успели принять.
Может тоже и не хотели.
- Хорошо вам на всем на готовом, баловники! - проревел у самой эстрады
тот же семинарист, с удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича. Тот
заметил и подскочил к самому краю:
- Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в молодом поколении
так же чист и светел как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в формах
прекрасного! Мало вам? И если взять, что провозгласил это убитый,
оскорбленный отец, то неужели, - о коротенькие, - неужели можно стать выше в
беспристрастии и спокойствии взгляда?.. Неблагодарные... несправедливые...
для чего, для чего вы не хотите мириться!..
И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал пальцами текущие слезы. Плечи
и грудь его сотрясались от рыданий... Он забыл все на свете.
Решительный испуг охватил публику, почти все встали с мест. Быстро
вскочила и Юлия Михайловна, схватив под руку супруга и подымая его с
кресел... Скандал выходил непомерный.
- Степан Трофимович! - радостно проревел семинарист. - Здесь в городе и
в окрестностях бродит теперь Федька-каторжный, беглый с каторги. Он грабит и
недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить: если б вы его
пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то-есть
попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы
людей, как теперь, в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик?
Я отказываюсь описывать последовавшую сцену. Во-первых, раздался
неистовый аплодисмент. Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы, но
аплодировали неистово. Вся остальная публика хлынула к выходу, но так как
аплодировавшая часть публики все теснилась вперед к эстраде, то и произошло
всеобщее замешательство. Дамы вскрикивали, некоторые девицы заплакали и
просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и часто озирался кругом.
Юлия Михайловна совсем потерялась - в первый раз во время своего у нас
поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое мгновение он, казалось,
буквально был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как
бы распростирая их над публикой, и завопил:
- Отрясаю прах ног моих и проклинаю... Конец... конец...
И повернувшись, он побежал за кулисы, махая и грозя руками.
- Он оскорбил общество!.. Верховенского! - заревели неистовые. Хотели
даже броситься за ним в погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту
минуту, и - вдруг окончательная катастрофа как бомба разразилась над
собранием и треснула среди его: третий чтец, тот маньяк, который все махал
кулаком за кулисами, вдруг выбежал на сцену.
Вид его был совсем сумасшедший. С широкою, торжествующею улыбкой,
полной безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную залу и,
казалось, сам был рад беспорядку. Его ни мало не смущало, что ему придется
читать в такой суматохе, напротив, видимо радовало. Это было так очевидно,
что сразу обратил
знаете ли вы про это, смеющиеся, - обратится в хамство, гвоздя не
выдумаете!.. Не уступлю! - нелепо прокричал он в заключение и стукнул изо
всей силы по столу кулаком.
Но покамест он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок и в
зале. Многие повскочили с мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще
все это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и мер не успели принять.
Может тоже и не хотели.
- Хорошо вам на всем на готовом, баловники! - проревел у самой эстрады
тот же семинарист, с удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича. Тот
заметил и подскочил к самому краю:
- Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в молодом поколении
так же чист и светел как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в формах
прекрасного! Мало вам? И если взять, что провозгласил это убитый,
оскорбленный отец, то неужели, - о коротенькие, - неужели можно стать выше в
беспристрастии и спокойствии взгляда?.. Неблагодарные... несправедливые...
для чего, для чего вы не хотите мириться!..
И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал пальцами текущие слезы. Плечи
и грудь его сотрясались от рыданий... Он забыл все на свете.
Решительный испуг охватил публику, почти все встали с мест. Быстро
вскочила и Юлия Михайловна, схватив под руку супруга и подымая его с
кресел... Скандал выходил непомерный.
- Степан Трофимович! - радостно проревел семинарист. - Здесь в городе и
в окрестностях бродит теперь Федька-каторжный, беглый с каторги. Он грабит и
недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить: если б вы его
пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то-есть
попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы
людей, как теперь, в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик?
Я отказываюсь описывать последовавшую сцену. Во-первых, раздался
неистовый аплодисмент. Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы, но
аплодировали неистово. Вся остальная публика хлынула к выходу, но так как
аплодировавшая часть публики все теснилась вперед к эстраде, то и произошло
всеобщее замешательство. Дамы вскрикивали, некоторые девицы заплакали и
просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и часто озирался кругом.
Юлия Михайловна совсем потерялась - в первый раз во время своего у нас
поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое мгновение он, казалось,
буквально был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как
бы распростирая их над публикой, и завопил:
- Отрясаю прах ног моих и проклинаю... Конец... конец...
И повернувшись, он побежал за кулисы, махая и грозя руками.
- Он оскорбил общество!.. Верховенского! - заревели неистовые. Хотели
даже броситься за ним в погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту
минуту, и - вдруг окончательная катастрофа как бомба разразилась над
собранием и треснула среди его: третий чтец, тот маньяк, который все махал
кулаком за кулисами, вдруг выбежал на сцену.
Вид его был совсем сумасшедший. С широкою, торжествующею улыбкой,
полной безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную залу и,
казалось, сам был рад беспорядку. Его ни мало не смущало, что ему придется
читать в такой суматохе, напротив, видимо радовало. Это было так очевидно,
что сразу обратил