ели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой
учитель были, казалось, чем-то довольны.
- Прошу слова, - угрюмо, но твердо заявил Шигалев.
- Имеете, - разрешил Виргинский. Оратор сел, помолчал с полминуты и
произнес важным голосом:
- Господа...
- Вот коньяк! - брезгливо и презрительно отрубила родственница,
разливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским
вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.
Прерванный оратор с достоинством приостановился.
- Ничего, продолжайте, я не слушаю, - крикнул Верховенский, наливая
себе рюмку.
- Господа, обращаясь к вашему вниманию, - начал вновь Шигалев, - и, как
увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важности, я
должен произнести предисловие.
- Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? - спросил вдруг Петр Степанович.
- Зачем вам ножниц? - выпучила та на него глаза.
- Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, - промолвил он, безмятежно
рассматривая свои длинные и нечистые ногти.
Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то
понравилось.
- Кажется, я их здесь, на окне давеча видела, - встала она из-за стола,
пошла отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не
посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна
поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание
переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал
Верховенского. Шигалев стал продолжать:
- Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве
будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что
все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года,
были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не
понимавшие в естественной науке, и в том странном животном, которое
называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия, все это
годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как
будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец
собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я к предлагаю
собственную мою систему устройства мира. Вот она! - стукнул он по тетради. -
Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но
вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому
все изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей
книги. (Послышался смех.) Кроме того объявляю заранее, что система моя не
окончена. (Смех опять.) Я запутался в собственных данных: и мое заключение в
прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из
безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю однако
ж, что кроме моего разрешения общественной формулы не может быть никакого.
Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и
так-сказать мало посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого
учителя выразилась некоторая досада.
- Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то
нам-то тут чего делать? - осторожно заметил один офицер.
- Вы правы, господин служащий офицер, - резко оборотился к нему
Шигалев, - и всего более тем, что употребили слово отчаяние. Да, я прих
учитель были, казалось, чем-то довольны.
- Прошу слова, - угрюмо, но твердо заявил Шигалев.
- Имеете, - разрешил Виргинский. Оратор сел, помолчал с полминуты и
произнес важным голосом:
- Господа...
- Вот коньяк! - брезгливо и презрительно отрубила родственница,
разливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским
вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.
Прерванный оратор с достоинством приостановился.
- Ничего, продолжайте, я не слушаю, - крикнул Верховенский, наливая
себе рюмку.
- Господа, обращаясь к вашему вниманию, - начал вновь Шигалев, - и, как
увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важности, я
должен произнести предисловие.
- Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? - спросил вдруг Петр Степанович.
- Зачем вам ножниц? - выпучила та на него глаза.
- Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, - промолвил он, безмятежно
рассматривая свои длинные и нечистые ногти.
Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то
понравилось.
- Кажется, я их здесь, на окне давеча видела, - встала она из-за стола,
пошла отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не
посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна
поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание
переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал
Верховенского. Шигалев стал продолжать:
- Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве
будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что
все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года,
были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не
понимавшие в естественной науке, и в том странном животном, которое
называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия, все это
годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как
будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец
собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я к предлагаю
собственную мою систему устройства мира. Вот она! - стукнул он по тетради. -
Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но
вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому
все изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей
книги. (Послышался смех.) Кроме того объявляю заранее, что система моя не
окончена. (Смех опять.) Я запутался в собственных данных: и мое заключение в
прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из
безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю однако
ж, что кроме моего разрешения общественной формулы не может быть никакого.
Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и
так-сказать мало посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого
учителя выразилась некоторая досада.
- Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то
нам-то тут чего делать? - осторожно заметил один офицер.
- Вы правы, господин служащий офицер, - резко оборотился к нему
Шигалев, - и всего более тем, что употребили слово отчаяние. Да, я прих