кой молодости. То были два или три
учителя, из которых один хромой, лет уже сорока пяти, преподаватель в
гимназии, очень ядовитый и замечательно тщеславный человек, и два или три
офицера. Из последних один очень молодой артиллерист, всего только на днях
приехавший из одного учебного военного заведения, мальчик молчаливый и еще
не успевший составить знакомства, вдруг очутился теперь у Виргинского с
карандашом в руках и, почти не участвуя в разговоре, поминутно отмечал
что-то в своей записной книжке. Все это видели, но все почему-то старались
делать вид, что не примечают. Был еще тут праздношатающийся семинарист,
который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень
с развязною, но в то же время недоверчивою манерой, с бессменно
обличительною улыбкой, а вместе с тем и со спокойным видом торжествующего
совершенства, заключенного в нем самом. Был, не знаю для чего, и сын нашего
городского головы, тот самый скверный мальчишка, истаскавшийся не по летам и
о котором я уже упоминал, рассказывая историю маленькой поручицы. Этот весь
вечер молчал. И наконец в заключение один гимназист, очень горячий и
взъерошенный мальчик лет восемнадцати, сидевший с мрачным видом
оскорбленного в своем достоинстве молодого человека и видимо страдая за свои
восемнадцать лет. Этот крошка был уже начальником самостоятельной кучки
заговорщиков, образовавшейся в высшем классе гимназии, что и обнаружилось,
ко всеобщему удивлению, впоследствии. Я не упомянул о Шатове: он
расположился тут же в заднем углу стола, несколько выдвинув из ряду свой
стул, смотрел в землю, мрачно молчал, от чаю и хлеба отказался и все время
не выпускал из рук свой картуз, как бы желая тем заявить, что он не гость, а
пришел по делу, а когда захочет, встанет и уйдет. Недалеко от него
поместился и Кириллов, тоже очень молчаливый, но в землю не смотрел, а
напротив, в упор рассматривал каждого говорившего своим неподвижным взглядом
без блеску и выслушивал все без малейшего волнения или удивления. Некоторые
из гостей, никогда не видавшие его прежде, разглядывали его задумчиво и
украдкой. Неизвестно, знала ли что-нибудь сама m-me Виргинская о
существовавшей пятерке? Полагаю, что знала все и именно от супруга.
Студентка же, конечно, ни в чем не участвовала, но у ней была своя забота;
она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться
дальше и дальше, по всем университетским городам, чтобы "принять участие в
страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту". Она везла с собою
несколько сот экземпляров литографированного воззвания и, кажется,
собственного сочинения. Замечательно, что гимназист возненавидел ее с
первого взгляда почти до кровомщения, хотя и видел ее в первый раз в жизни,
а она равномерно его. Майор приходился ей родным дядей и встретил ее сегодня
в первый раз после десяти лет. Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее
были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по
женскому вопросу.
II.
Верховенский замечательно небрежно развалился на стуле в верхнем углу
стола, почти ни с кем не поздоровавшись. Вид его был брезгливый и даже
надменный. Ставрогин раскланялся вежливо, но несмотря на то, что все только
их и ждали, все как по команде сделали вид, что их почти не примечают.
Хозя
учителя, из которых один хромой, лет уже сорока пяти, преподаватель в
гимназии, очень ядовитый и замечательно тщеславный человек, и два или три
офицера. Из последних один очень молодой артиллерист, всего только на днях
приехавший из одного учебного военного заведения, мальчик молчаливый и еще
не успевший составить знакомства, вдруг очутился теперь у Виргинского с
карандашом в руках и, почти не участвуя в разговоре, поминутно отмечал
что-то в своей записной книжке. Все это видели, но все почему-то старались
делать вид, что не примечают. Был еще тут праздношатающийся семинарист,
который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень
с развязною, но в то же время недоверчивою манерой, с бессменно
обличительною улыбкой, а вместе с тем и со спокойным видом торжествующего
совершенства, заключенного в нем самом. Был, не знаю для чего, и сын нашего
городского головы, тот самый скверный мальчишка, истаскавшийся не по летам и
о котором я уже упоминал, рассказывая историю маленькой поручицы. Этот весь
вечер молчал. И наконец в заключение один гимназист, очень горячий и
взъерошенный мальчик лет восемнадцати, сидевший с мрачным видом
оскорбленного в своем достоинстве молодого человека и видимо страдая за свои
восемнадцать лет. Этот крошка был уже начальником самостоятельной кучки
заговорщиков, образовавшейся в высшем классе гимназии, что и обнаружилось,
ко всеобщему удивлению, впоследствии. Я не упомянул о Шатове: он
расположился тут же в заднем углу стола, несколько выдвинув из ряду свой
стул, смотрел в землю, мрачно молчал, от чаю и хлеба отказался и все время
не выпускал из рук свой картуз, как бы желая тем заявить, что он не гость, а
пришел по делу, а когда захочет, встанет и уйдет. Недалеко от него
поместился и Кириллов, тоже очень молчаливый, но в землю не смотрел, а
напротив, в упор рассматривал каждого говорившего своим неподвижным взглядом
без блеску и выслушивал все без малейшего волнения или удивления. Некоторые
из гостей, никогда не видавшие его прежде, разглядывали его задумчиво и
украдкой. Неизвестно, знала ли что-нибудь сама m-me Виргинская о
существовавшей пятерке? Полагаю, что знала все и именно от супруга.
Студентка же, конечно, ни в чем не участвовала, но у ней была своя забота;
она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться
дальше и дальше, по всем университетским городам, чтобы "принять участие в
страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту". Она везла с собою
несколько сот экземпляров литографированного воззвания и, кажется,
собственного сочинения. Замечательно, что гимназист возненавидел ее с
первого взгляда почти до кровомщения, хотя и видел ее в первый раз в жизни,
а она равномерно его. Майор приходился ей родным дядей и встретил ее сегодня
в первый раз после десяти лет. Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее
были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по
женскому вопросу.
II.
Верховенский замечательно небрежно развалился на стуле в верхнем углу
стола, почти ни с кем не поздоровавшись. Вид его был брезгливый и даже
надменный. Ставрогин раскланялся вежливо, но несмотря на то, что все только
их и ждали, все как по команде сделали вид, что их почти не примечают.
Хозя