олкаченко,
- странная личность, человек уже лет сорока и славившийся огромным изучением
народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по
кабакам (впрочем не для одного изучения народного) и щеголявший между нами
дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными
фразами с завитком. Раз или два еще прежде Лямшин приводил его к Степану
Трофимовичу на вечера, где впрочем он особенного эффекта не произвел. В
городе появлялся он временами, преимущественно когда бывал без места, а
служил по железным дорогам. Все эти пятеро деятелей составили свою первую
кучку с теплою верой, что она лишь единица между сотнями и тысячами таких же
пятерок, как и ихняя, разбросанных по России, и что все зависят от какого-то
центрального, огромного, но тайного места, которое в свою очередь связано
органически с европейскою всемирною революцией. Но к сожалению я должен
признаться, что между ними даже и в то уже время начал обнаруживаться
разлад. Дело в том, что они хоть и ждали еще с весны Петра Верховенского,
возвещенного им сперва Толкаченкой, а потом приехавшим Шигалевым; хоть и
ждали от него чрезвычайных чудес, и хоть и пошли тотчас же все, без малейшей
критики и по первому его зову, в кружок, но только что составили пятерку,
все как бы тотчас же и обиделись, и именно я полагаю за быстроту своего
согласия. Пошли они, разумеется, из великодушного стыда, чтобы не сказали
потом, что они не посмели пойти; но все-таки Петр Верховенский должен бы был
оценить их благородный подвиг и по крайней мере рассказать им в награждение
какой-нибудь самый главный анекдот. Но Верховенский вовсе не хотел
удовлетворить их законного любопытства и лишнего ничего не рассказывал;
вообще третировал их с замечательною строгостью и даже небрежностью. Это
решительно раздражило, и член Шигалев уже подбивал остальных "потребовать
отчета", но, разумеется, не теперь у Виргинского, где собралось столько
посторонних.
По поводу посторонних у меня тоже есть одна мысль, что вышеозначенные
члены первой пятерки наклонны были подозревать в этот вечер в числе гостей
Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в
городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что в
конце-концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим
принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и
даже отчасти романический вид. Впрочем тут были люди и вне всякого
подозрения. Так например, один служащий майор, близкий родственник
Виргинского, совершенно невинный человек, которого и не приглашали, но
который сам пришел к имениннику, так что никак нельзя было его не принять.
Но именинник все-таки был спокоен, потому что майор "никак не мог донести";
ибо, несмотря на всю свою глупость, всю жизнь любил сновать по всем местам,
где водятся крайние либералы; сам не сочувствовал, но послушать очень любил.
Мало того, был даже компрометирован: случилось так, что чрез его руки, в
молодости, прошли целые склады Колокола и прокламаций, и хоть он их даже
развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную
подлость - и таковы иные русские люди даже и до сего дня. Остальные гости
или представляли собою тип придавленного до желчи благородного самолюбия,
или тип первого благороднейшего порыва пыл
- странная личность, человек уже лет сорока и славившийся огромным изучением
народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по
кабакам (впрочем не для одного изучения народного) и щеголявший между нами
дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными
фразами с завитком. Раз или два еще прежде Лямшин приводил его к Степану
Трофимовичу на вечера, где впрочем он особенного эффекта не произвел. В
городе появлялся он временами, преимущественно когда бывал без места, а
служил по железным дорогам. Все эти пятеро деятелей составили свою первую
кучку с теплою верой, что она лишь единица между сотнями и тысячами таких же
пятерок, как и ихняя, разбросанных по России, и что все зависят от какого-то
центрального, огромного, но тайного места, которое в свою очередь связано
органически с европейскою всемирною революцией. Но к сожалению я должен
признаться, что между ними даже и в то уже время начал обнаруживаться
разлад. Дело в том, что они хоть и ждали еще с весны Петра Верховенского,
возвещенного им сперва Толкаченкой, а потом приехавшим Шигалевым; хоть и
ждали от него чрезвычайных чудес, и хоть и пошли тотчас же все, без малейшей
критики и по первому его зову, в кружок, но только что составили пятерку,
все как бы тотчас же и обиделись, и именно я полагаю за быстроту своего
согласия. Пошли они, разумеется, из великодушного стыда, чтобы не сказали
потом, что они не посмели пойти; но все-таки Петр Верховенский должен бы был
оценить их благородный подвиг и по крайней мере рассказать им в награждение
какой-нибудь самый главный анекдот. Но Верховенский вовсе не хотел
удовлетворить их законного любопытства и лишнего ничего не рассказывал;
вообще третировал их с замечательною строгостью и даже небрежностью. Это
решительно раздражило, и член Шигалев уже подбивал остальных "потребовать
отчета", но, разумеется, не теперь у Виргинского, где собралось столько
посторонних.
По поводу посторонних у меня тоже есть одна мысль, что вышеозначенные
члены первой пятерки наклонны были подозревать в этот вечер в числе гостей
Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в
городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что в
конце-концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим
принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и
даже отчасти романический вид. Впрочем тут были люди и вне всякого
подозрения. Так например, один служащий майор, близкий родственник
Виргинского, совершенно невинный человек, которого и не приглашали, но
который сам пришел к имениннику, так что никак нельзя было его не принять.
Но именинник все-таки был спокоен, потому что майор "никак не мог донести";
ибо, несмотря на всю свою глупость, всю жизнь любил сновать по всем местам,
где водятся крайние либералы; сам не сочувствовал, но послушать очень любил.
Мало того, был даже компрометирован: случилось так, что чрез его руки, в
молодости, прошли целые склады Колокола и прокламаций, и хоть он их даже
развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную
подлость - и таковы иные русские люди даже и до сего дня. Остальные гости
или представляли собою тип придавленного до желчи благородного самолюбия,
или тип первого благороднейшего порыва пыл