ти
всегда поражали своею, неожиданностью. Минуя богачей и сановников,
приказывал иногда подавать мужику или какой-нибудь ветхой старушонке; другой
раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу.
Наливалось тоже разно, одним в накладку, другим в прикуску, а третьим и
вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом в
накладку, и старичок-богомолец, которому дали совсем без сахара. Толстому же
монаху с кружкой из монастыря почему-то не поднесли вовсе, хотя тот, до сих
пор, каждый день получал свой стакан.
- Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами
познакомиться, - пропела с улыбкой и прищуриваясь та пышная дама из нашей
коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемониться,
было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. Помещик,
стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили
большие мехи.
- В накладку! - указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот
выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком.
- "Еще ему сахару!" - приказал Семен Яковлевич, когда уже налили
стакан; положили еще порцию. "Еще, еще ему!" Положили еще в третий раз и
наконец в четвертый. Купец беспрекословно стал пить свой сироп.
- Господи! - зашептал и закрестился народ. Помещик опять звучно и
глубоко вздохнул.
- Батюшка! Семен Яковлевич! - раздался вдруг горестный, но резкий до
того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к
стене. - Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня
сироту.
- Спроси, - указал Семен Яковлевич слуге причетнику. Тот подошел к
решетке:
- Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? -
спросил он вдову тихим и размеренным голосом.
- Какое, батюшка, Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними! -
завопила вдова, - людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в сенат
грозят; это на родную-то мать!..
- Дать ей!.. -у казал Семен Яковлевич на голову сахару. Мальчишка
подскочил, схватил голову и потащил ко вдове.
- Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? - завопила было
вдовица.
- Еще, еще! - награждал Семен Яковлевич.
Притащили еще голову. "Еще, еще", приказывал блаженный; принесли третью
и наконец четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от
монастыря вздохнул: все это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по
прежним примерам.
- Да куда мне столько? - приниженно охала вдовица. - стошнит одну-то!..
Да уж не пророчество ли какое, батюшка?
- Так и есть, пророчество, - проговорил кто-то в толпе.
- Еще ей фунт, еще! - не унимался Семен Яковлевич. На столе оставалась
еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали
фунт.
- Господи, господи! - вздыхал и крестился народ. - Видимое пророчество.
- Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите
жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать,
означает эмблема сия, - тихо, но самодовольно проговорил толстый, но
обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв
на себя толкование.
- Да что ты, батюшка, - озлилась вдруг вдовица, - да они меня на аркане
в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку
всегда поражали своею, неожиданностью. Минуя богачей и сановников,
приказывал иногда подавать мужику или какой-нибудь ветхой старушонке; другой
раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу.
Наливалось тоже разно, одним в накладку, другим в прикуску, а третьим и
вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом в
накладку, и старичок-богомолец, которому дали совсем без сахара. Толстому же
монаху с кружкой из монастыря почему-то не поднесли вовсе, хотя тот, до сих
пор, каждый день получал свой стакан.
- Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами
познакомиться, - пропела с улыбкой и прищуриваясь та пышная дама из нашей
коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемониться,
было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. Помещик,
стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили
большие мехи.
- В накладку! - указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот
выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком.
- "Еще ему сахару!" - приказал Семен Яковлевич, когда уже налили
стакан; положили еще порцию. "Еще, еще ему!" Положили еще в третий раз и
наконец в четвертый. Купец беспрекословно стал пить свой сироп.
- Господи! - зашептал и закрестился народ. Помещик опять звучно и
глубоко вздохнул.
- Батюшка! Семен Яковлевич! - раздался вдруг горестный, но резкий до
того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к
стене. - Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня
сироту.
- Спроси, - указал Семен Яковлевич слуге причетнику. Тот подошел к
решетке:
- Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? -
спросил он вдову тихим и размеренным голосом.
- Какое, батюшка, Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними! -
завопила вдова, - людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в сенат
грозят; это на родную-то мать!..
- Дать ей!.. -у казал Семен Яковлевич на голову сахару. Мальчишка
подскочил, схватил голову и потащил ко вдове.
- Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? - завопила было
вдовица.
- Еще, еще! - награждал Семен Яковлевич.
Притащили еще голову. "Еще, еще", приказывал блаженный; принесли третью
и наконец четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от
монастыря вздохнул: все это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по
прежним примерам.
- Да куда мне столько? - приниженно охала вдовица. - стошнит одну-то!..
Да уж не пророчество ли какое, батюшка?
- Так и есть, пророчество, - проговорил кто-то в толпе.
- Еще ей фунт, еще! - не унимался Семен Яковлевич. На столе оставалась
еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали
фунт.
- Господи, господи! - вздыхал и крестился народ. - Видимое пророчество.
- Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите
жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать,
означает эмблема сия, - тихо, но самодовольно проговорил толстый, но
обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв
на себя толкование.
- Да что ты, батюшка, - озлилась вдруг вдовица, - да они меня на аркане
в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку