кой истории, освободили и выпроводили из
города. Тут уж Юлия Михайловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же
вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал
новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка
на самом деле оказалась забавною, под смешным названием: "Франко-прусская
война". Начиналась она грозными звуками Марсельезы:
"Qu'un sang impur abreuve nos sillons!" Слышался напыщенный вызов,
упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными
тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались
гаденькие звуки Mein lieber Augustin. Марсельеза не замечает их, Марсельеза
на высшей точке упоения своим величием; но Augustin укрепляется, Augustin
все нахальнее, и вот такты Augustin как-то неожиданно начинают совпадать с
тактами Марсельезы. Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец
Augustin, она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но
Mein lieber Augustin уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она
радостна и нахальна; и Марсельеза как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не
скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и
клятвы с простертыми к провидению руками:
Pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses!
Но она уже принуждена петь с Mein lieber Augustin в один такт. Ее звуки
как-то глупейшим образом переходят в Augustin, она склоняется, погасает.
Изредка лишь, прорывом, послышится опять: "qu'un sang impur...", но тотчас
же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это
Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий все, все... Но тут уже
свирепеет и Augustin: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое
пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар,
шампанского и заложников; Augustin переходит в неистовый рев...
Франко-прусская война оканчивается. Наши аплодируют, Юлия Михайловна
улыбается и говорит: "ну как его прогнать?" Мир заключен. У мерзавца
действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые
высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мерзавцами и что одно
другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного
талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который
так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который
несколько лет вертелся пред Степаном Трофимовичем, представляя на его
вечеринках, по востребованию, разных жидков, исповедь глухой бабы или родины
ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны между
прочим и самого Степана Трофимовича, под названием: "Либерал сороковых
годов". Все покатывались со смеху, так что под конец его решительно нельзя
было прогнать: слишком нужным стал человеком. К тому же он раболепно
заискивал у Петра Степановича, который в свою очередь приобрел к тому
времени уже до странности сильное влияние на Юлию Михайловну...
Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо и не стоил бы он того,
чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в
которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу
обойти в моей хронике.
В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и
города. Тут уж Юлия Михайловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же
вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал
новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка
на самом деле оказалась забавною, под смешным названием: "Франко-прусская
война". Начиналась она грозными звуками Марсельезы:
"Qu'un sang impur abreuve nos sillons!" Слышался напыщенный вызов,
упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными
тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались
гаденькие звуки Mein lieber Augustin. Марсельеза не замечает их, Марсельеза
на высшей точке упоения своим величием; но Augustin укрепляется, Augustin
все нахальнее, и вот такты Augustin как-то неожиданно начинают совпадать с
тактами Марсельезы. Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец
Augustin, она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но
Mein lieber Augustin уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она
радостна и нахальна; и Марсельеза как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не
скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и
клятвы с простертыми к провидению руками:
Pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses!
Но она уже принуждена петь с Mein lieber Augustin в один такт. Ее звуки
как-то глупейшим образом переходят в Augustin, она склоняется, погасает.
Изредка лишь, прорывом, послышится опять: "qu'un sang impur...", но тотчас
же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это
Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий все, все... Но тут уже
свирепеет и Augustin: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое
пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар,
шампанского и заложников; Augustin переходит в неистовый рев...
Франко-прусская война оканчивается. Наши аплодируют, Юлия Михайловна
улыбается и говорит: "ну как его прогнать?" Мир заключен. У мерзавца
действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые
высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мерзавцами и что одно
другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного
талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который
так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который
несколько лет вертелся пред Степаном Трофимовичем, представляя на его
вечеринках, по востребованию, разных жидков, исповедь глухой бабы или родины
ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны между
прочим и самого Степана Трофимовича, под названием: "Либерал сороковых
годов". Все покатывались со смеху, так что под конец его решительно нельзя
было прогнать: слишком нужным стал человеком. К тому же он раболепно
заискивал у Петра Степановича, который в свою очередь приобрел к тому
времени уже до странности сильное влияние на Юлию Михайловну...
Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо и не стоил бы он того,
чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в
которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу
обойти в моей хронике.
В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и