возмутительном кощунстве. При входе на нашу огромную рыночную площадь
находится ветхая церковь Рождества Богородицы, составляющая замечательную
древность в нашем древнем городе. У врат ограды издавна помещалась большая
икона богоматери, вделанная за решеткой в стену. И вот икона была в одну
ночь ограблена, стекло киота выбито, решетка изломана и из венца и ризы было
вынуто несколько камней и жемчужин, не знаю очень ли драгоценных. Но главное
в том, что кроме кражи совершено было бессмысленное, глумительное кощунство:
за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь. Положительно
известно теперь, четыре месяца спустя, что преступление совершено было
каторжным Федькой, но почему-то прибавляют тут и участие Лямшина. Тогда
никто не говорил о Лямшине и совсем не подозревали его, а теперь все
утверждают, что это он впустил тогда мышь. Помню, все наше начальство
немного потерялось. Народ толпился у места преступления с утра. Постоянно
стояла толпа, хоть и не бог знает какая, но все-таки человек во сто. Одни
приходили, другие уходили. Подходившие крестились, прикладывались к иконе;
стали подавать, и явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем
часам пополудни начальство догадалось, что можно народу приказать и не
останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав,
проходить мимо. На фон-Лембке этот несчастный случай произвел самое мрачное
впечатление. Юлия Михайловна, как передавали мне, выразилась потом, что с
этого зловещего утра она стала замечать в своем супруге то странное уныние,
которое не прекращалось у него потом вплоть до самого выезда, два месяца
тому назад, по болезни, из нашего города, и, кажется, сопровождает его
теперь и в Швейцарии, где он продолжает отдыхать после краткого своего
поприща в нашей губернии.
Помню, в первом часу пополудни я зашел тогда на площадь; толпа была
молчалива и лица важно-угрюмые. Подъехал на дрожках купец, жирный и желтый,
вылез из экипажа, отдал земной поклон, приложился, пожертвовал рубль, охая
взобрался на дрожки и опять уехал. Подъехала и коляска с двумя нашими дамами
в сопровождении двух наших шалунов. Молодые люди (из коих один был уже не
совсем молодой) вышли тоже из экипажа и протеснились к иконе, довольно
небрежно отстраняя народ. Оба шляп не скинули, а один надвинул на нос
пенсне. В народе зароптали, правда, глухо, но неприветливо. Молодец в пенсне
вынул из портмоне, туго набитого кредитками, медную копейку и бросил на
блюдо; оба, смеясь и громко говоря, повернулись к коляске. В эту минуту
вдруг подскакала в сопровождении Маврикия Николаевича Лизавета Николаевна.
Она соскочила с лошади, бросила повод своему спутнику, оставшемуся по ее
приказанию на коне, и подошла к образу именно в то время, когда брошена была
копейка. Румянец негодования залил ее щеки; она сняла свою круглую шляпу,
перчатки, упала на колени перед образом, прямо на грязный тротуар, и
благоговейно положила три земных поклона. Затем вынула свой портмоне, но так
как в нем оказалось только несколько гривенников, то мигом сняла свои
бриллиантовые серьги и положила на блюдо.
- Можно, можно? На украшение ризы? - вся в волнении спросила она
монаха.
- Позволительно, - отвечал тот; - всякое даяние благо.
Народ молчал, не выказывая ни порицания, ни одобрения. Лизавета
Нико