асно.
- Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? - всполохнулась она чуть не в
испуге.
Фон-Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было
вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по
губернии, о чем скажем ниже, - тут была особая материя, даже страдало
сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей
Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и
столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и
Эрнестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов.
Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно.
- Сердиться ты на это не можешь, - сказала она, - уже потому, что ты
втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом
мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-моему, просто
шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить нашею молодежью;
я действую лаской и удерживаю их на краю.
- Но он чорт знает что говорит, - возражал фон-Лембке. - Я не могу
относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает,
что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем
удержать от восстания. Представь мою роль, когда я принужден при всех это
слушать.
Говоря это, фон-Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром
Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он показал ему
свою собственную интимную коллекцию всевозможных прокламаций, русских и
из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят девятого года, не то
что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр Степанович, угадав
его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных прокламаций более
смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, "не исключая, пожалуй, и
вашей".
Лембке покоробило.
- Но это у нас рано, слишком рано, - произнес он почти просительно,
указывая на прокламации.
- Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть не рано.
- Но однако же тут, например, приглашение к разрушению церквей.
- Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не
веруете, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ
абрютировать. Правда честнее лжи.
- Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано,
рано... - морщился фон-Лембке.
- Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами
согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу
ставите только в сроке?
Так грубо пойманный Лембке был сильно пикирован.
- Это не то, не то, - увлекался он, все более и более раздражаясь в
своем самолюбии; - вы, как молодой человек,. и главное, незнакомый с нашими
целями, заблуждаетесь. Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас
чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но
позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так
же служим общему делу как и вы. Мы только сдерживаем то, что вы
расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не
враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже
расшатывайте, то-есть все старое, подлежащее переделке; но мы вас когда надо
и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, пото
- Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? - всполохнулась она чуть не в
испуге.
Фон-Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было
вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по
губернии, о чем скажем ниже, - тут была особая материя, даже страдало
сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей
Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и
столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и
Эрнестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов.
Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно.
- Сердиться ты на это не можешь, - сказала она, - уже потому, что ты
втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом
мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-моему, просто
шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить нашею молодежью;
я действую лаской и удерживаю их на краю.
- Но он чорт знает что говорит, - возражал фон-Лембке. - Я не могу
относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает,
что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем
удержать от восстания. Представь мою роль, когда я принужден при всех это
слушать.
Говоря это, фон-Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром
Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он показал ему
свою собственную интимную коллекцию всевозможных прокламаций, русских и
из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят девятого года, не то
что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр Степанович, угадав
его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных прокламаций более
смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, "не исключая, пожалуй, и
вашей".
Лембке покоробило.
- Но это у нас рано, слишком рано, - произнес он почти просительно,
указывая на прокламации.
- Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть не рано.
- Но однако же тут, например, приглашение к разрушению церквей.
- Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не
веруете, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ
абрютировать. Правда честнее лжи.
- Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано,
рано... - морщился фон-Лембке.
- Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами
согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу
ставите только в сроке?
Так грубо пойманный Лембке был сильно пикирован.
- Это не то, не то, - увлекался он, все более и более раздражаясь в
своем самолюбии; - вы, как молодой человек,. и главное, незнакомый с нашими
целями, заблуждаетесь. Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас
чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но
позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так
же служим общему делу как и вы. Мы только сдерживаем то, что вы
расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не
враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже
расшатывайте, то-есть все старое, подлежащее переделке; но мы вас когда надо
и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, пото