, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у меня
в кармане, Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю!
Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или
"спасать"? Вы не поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него
отчаяннейшие. Во-первых, просит у меня прощения; ну положим, это в их
нравах... А впрочем нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел
меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак,
воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские обязанности,
умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты
пожалуста не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и
не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но
опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то
"грехах в Швейцарии". Женюсь, дескать, по грехам или из-за чужих грехов, или
как у него там, - одним словом, "грехи". "Девушка, говорит, перл и алмаз",
ну, и, разумеется, "он недостоин" - их слог; но из-за каких-то там грехов
или обстоятельств "принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию", а потому
"бросай все и лети спасать". Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А
впрочем... а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом
в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению,
я, кажется, в чем-то дал маху... по глупой моей откровенности, или, как
Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои,
то-есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то в сущности чужой, и
вижу... и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю.
Он все продолжал осматриваться.
- Степан Трофимович так и написал вам, что женится на "чужих грехах,
совершенных в Швейцарии", и чтобы вы летели "спасать его", этими самыми
выражениями? - подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся
лицом, со вздрагивающими губами.
- То-есть видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, - как бы
испугался и еще пуще заторопился Петр Степанович, - то виноват, разумеется,
он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные
и беспрерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и,
признаюсь, я наконец иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович,
за мое глупое признание, но ведь согласись пожалуста что хоть ты и ко мне
адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и все
равно... Ну-ну, не обижайся; мы-то с тобой все-таки свои! Но это письмо.
Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти "грехи"-с - эти "чужие
грехи"-это наверно какие-нибудь наши собственные грешки, и об заклад бьюсь,
самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную
историю с благородным оттенком - именно ради благородного оттенка и подняли.
Тут, видите ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает - надо же
наконец сознаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы... а впрочем это
лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но ей богу,
Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти
"спасать" его. Мне наконец и самому совестно. Что я, с ножом к горлу что ли
лезу к нему? Кредитор неумолимый я что ли? Он что-то пишет тут о приданом...
А впрочем уж женишься ли
в кармане, Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю!
Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или
"спасать"? Вы не поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него
отчаяннейшие. Во-первых, просит у меня прощения; ну положим, это в их
нравах... А впрочем нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел
меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак,
воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские обязанности,
умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты
пожалуста не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и
не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но
опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то
"грехах в Швейцарии". Женюсь, дескать, по грехам или из-за чужих грехов, или
как у него там, - одним словом, "грехи". "Девушка, говорит, перл и алмаз",
ну, и, разумеется, "он недостоин" - их слог; но из-за каких-то там грехов
или обстоятельств "принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию", а потому
"бросай все и лети спасать". Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А
впрочем... а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом
в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению,
я, кажется, в чем-то дал маху... по глупой моей откровенности, или, как
Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои,
то-есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то в сущности чужой, и
вижу... и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю.
Он все продолжал осматриваться.
- Степан Трофимович так и написал вам, что женится на "чужих грехах,
совершенных в Швейцарии", и чтобы вы летели "спасать его", этими самыми
выражениями? - подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся
лицом, со вздрагивающими губами.
- То-есть видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, - как бы
испугался и еще пуще заторопился Петр Степанович, - то виноват, разумеется,
он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные
и беспрерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и,
признаюсь, я наконец иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович,
за мое глупое признание, но ведь согласись пожалуста что хоть ты и ко мне
адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и все
равно... Ну-ну, не обижайся; мы-то с тобой все-таки свои! Но это письмо.
Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти "грехи"-с - эти "чужие
грехи"-это наверно какие-нибудь наши собственные грешки, и об заклад бьюсь,
самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную
историю с благородным оттенком - именно ради благородного оттенка и подняли.
Тут, видите ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает - надо же
наконец сознаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы... а впрочем это
лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но ей богу,
Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти
"спасать" его. Мне наконец и самому совестно. Что я, с ножом к горлу что ли
лезу к нему? Кредитор неумолимый я что ли? Он что-то пишет тут о приданом...
А впрочем уж женишься ли