те, таким серьезным тоном
сказал. Между тем в эти два-три месяца он, кроме здравствуйте да прощайте, в
сущности не проговорил с ней ни слова. Я, тут бывший, наверно помню, что она
до того уже наконец дошла, что считала его чем-то в роде жениха своего, не
смеющего ее "похитить" единственно потому, что у него много врагов и
семейных препятствий, или что-то в этом роде. Много тут было смеху!
Кончилось тем, что когда Николаю Всеволодовичу пришлось тогда отправляться
сюда, он, уезжая, распорядился о ее содержании и, кажется, довольно
значительном ежегодном пенсионе, рублей в триста, по крайней мере, если не
более. Одним словом, положим, все это с его стороны баловство, фантазия
преждевременно уставшего человека, - пусть даже наконец, как говорил
Кириллов, это был новый этюд пресыщенного человека с целью узнать, до чего
можно довести сумасшедшую калеку. "Вы, говорит, нарочно выбрали самое
последнее существо, калеку, покрытую вечным позором и побоями, - и вдобавок,
зная, что это существо умирает к вам от комической любви своей, и вдруг вы
нарочно принимаетесь ее морочить, единственно для того, чтобы посмотреть,
что из этого выйдет!" Чем наконец так особенно виноват человек в фантазиях
сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во все время
выговорил? Есть вещи, Варвара Петровна, о которых не только нельзя умно
говорить, но о которых и начинать-то говорить неумно. Ну пусть наконец
чудачество - но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь
вот из этого сделали историю... Мне отчасти известно, Варвара Петровна, о
том, что здесь происходит.
Рассказчик вдруг оборвал и повернулся было к Лебядкину, но Варвара
Петровна остановила его; она была в сильнейшей экзальтации.
- Вы кончили? - спросила она.
- Нет еще; для полноты мне надо бы, если позволите, допросить тут кое в
чем вот этого господина... Вы сейчас увидите в чем дело, Варвара Петровна.
- Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо
сделала, что допустила вас говорить!
- И заметьте, Варвара Петровна, - встрепенулся Петр Степанович, - ну
мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это все давеча, в ответ на ваш
вопрос, - может быть, слишком уж категорический?
- О, да слишком!
- И не прав ли я был, говоря, что в некоторых случаях третьему человеку
гораздо легче объяснить, чем самому заинтересованному!
- Да, да... Но в одном вы ошиблись и, с сожалением вижу, продолжаете
ошибаться.
- Неужели? В чем это?
- Видите... А впрочем если бы вы сели, Петр Степанович.
- О, как вам угодно, я и сам устал, благодарю вас. Он мигом выдвинул
кресло и повернул его так, что очутился между Варварой Петровной, с одной
стороны, Прасковьей Ивановной у стола с другой, и лицом к господину
Лебядкину, с которого он ни на минутку не спускал своих глаз.
- Вы ошибаетесь в том, что называете это "чудачеством"...
- О, если только это...
- Нет, нет, нет, подождите, - остановила Варвара Петровна, очевидно,
приготовляясь много и с упоением говорить. Петр Степанович лишь только
заметил это, весь обратился во внимание.
- Нет, это было нечто высшее чудачества, и, уверяю вас, нечто даже
святое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до той "насмешливости",
о которой вы так метко упомянули, - одним словом принц Гарри,
сказал. Между тем в эти два-три месяца он, кроме здравствуйте да прощайте, в
сущности не проговорил с ней ни слова. Я, тут бывший, наверно помню, что она
до того уже наконец дошла, что считала его чем-то в роде жениха своего, не
смеющего ее "похитить" единственно потому, что у него много врагов и
семейных препятствий, или что-то в этом роде. Много тут было смеху!
Кончилось тем, что когда Николаю Всеволодовичу пришлось тогда отправляться
сюда, он, уезжая, распорядился о ее содержании и, кажется, довольно
значительном ежегодном пенсионе, рублей в триста, по крайней мере, если не
более. Одним словом, положим, все это с его стороны баловство, фантазия
преждевременно уставшего человека, - пусть даже наконец, как говорил
Кириллов, это был новый этюд пресыщенного человека с целью узнать, до чего
можно довести сумасшедшую калеку. "Вы, говорит, нарочно выбрали самое
последнее существо, калеку, покрытую вечным позором и побоями, - и вдобавок,
зная, что это существо умирает к вам от комической любви своей, и вдруг вы
нарочно принимаетесь ее морочить, единственно для того, чтобы посмотреть,
что из этого выйдет!" Чем наконец так особенно виноват человек в фантазиях
сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во все время
выговорил? Есть вещи, Варвара Петровна, о которых не только нельзя умно
говорить, но о которых и начинать-то говорить неумно. Ну пусть наконец
чудачество - но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь
вот из этого сделали историю... Мне отчасти известно, Варвара Петровна, о
том, что здесь происходит.
Рассказчик вдруг оборвал и повернулся было к Лебядкину, но Варвара
Петровна остановила его; она была в сильнейшей экзальтации.
- Вы кончили? - спросила она.
- Нет еще; для полноты мне надо бы, если позволите, допросить тут кое в
чем вот этого господина... Вы сейчас увидите в чем дело, Варвара Петровна.
- Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо
сделала, что допустила вас говорить!
- И заметьте, Варвара Петровна, - встрепенулся Петр Степанович, - ну
мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это все давеча, в ответ на ваш
вопрос, - может быть, слишком уж категорический?
- О, да слишком!
- И не прав ли я был, говоря, что в некоторых случаях третьему человеку
гораздо легче объяснить, чем самому заинтересованному!
- Да, да... Но в одном вы ошиблись и, с сожалением вижу, продолжаете
ошибаться.
- Неужели? В чем это?
- Видите... А впрочем если бы вы сели, Петр Степанович.
- О, как вам угодно, я и сам устал, благодарю вас. Он мигом выдвинул
кресло и повернул его так, что очутился между Варварой Петровной, с одной
стороны, Прасковьей Ивановной у стола с другой, и лицом к господину
Лебядкину, с которого он ни на минутку не спускал своих глаз.
- Вы ошибаетесь в том, что называете это "чудачеством"...
- О, если только это...
- Нет, нет, нет, подождите, - остановила Варвара Петровна, очевидно,
приготовляясь много и с упоением говорить. Петр Степанович лишь только
заметил это, весь обратился во внимание.
- Нет, это было нечто высшее чудачества, и, уверяю вас, нечто даже
святое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до той "насмешливости",
о которой вы так метко упомянули, - одним словом принц Гарри,