лся Петр Степанович.
- О, это мой характер! Я узнаю себя в Nicolas. Я узнаю эту молодость,
эту возможность бурных, грозных порывов...
И если мы когда-нибудь сблизимся с вами, Петр Степанович, чего я с моей
стороны желаю так искренно, тем более что вам уже так обязана, то вы может
быть поймете тогда...
- О, поверьте, я желаю, с моей стороны, - отрывисто пробормотал Петр
Степанович.
- Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства
вдруг берут человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека,
глубоко непонимающего вас, готового вас измучить при всякой первой
возможности, и такого-то человека, наперекор всему, воплощают вдруг в
какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои,
преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что, -
может быть, именно за то, что он не достоин того... О, как я страдала всю
жизнь, Петр Степанович!
Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я
во-время увернулся.
- ...И еще недавно, недавно - о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не
поверите, они измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и
друзья; друзья может быть больше врагов. Когда мне прислали первое
презренное, анонимное письмо, Петр Степанович, то вы не поверите этому, у
меня не достало, наконец, презрения в ответ на всю эту злость... Никогда,
никогда не прощу себе моего малодушия!
- Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах, - оживился
вдруг Петр Степанович, - и я вам их разыщу, будьте покойны.
- Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! - они
измучили даже нашу бедную Прасковью Ивановну - а ее-то уж по какой причине?
Я, может быть, слишком виновата пред тобой сегодня, моя милая Прасковья
Ивановна, - прибавила она в великодушном порыве умиления, но не без
некоторой победоносной иронии.
- Полноте, матушка, - пробормотала та нехотя, - а по-моему, это бы все
надо кончить; слишком говорено... - и она опять робко поглядела на Лизу, но
та смотрела на Петра Степановича.
- А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую все и
сохранившую одно сердце, я намерена теперь сама усыновить, - вдруг
воскликнула Варвара Петровна, - это долг, который я намерена свято
исполнить. С этого же дня беру ее под мою защиту!
- И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле, - совершенно
оживился Петр Степанович. - Извините, я давеча не докончил. Я именно о
покровительстве. Можете представить, что когда уехал тогда Николай
Всеволодович (я начинаю с того именно места, где остановился, Варвара
Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин мигом вообразил
себя в праве распорядиться пенсионом, назначенным его сестрице, без остатка;
и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено Николаем
Всеволодовичем, но через год, уже из-за границы, он, узнав о происходившем,
принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам
расскажет, но знаю только, что интересную особу поместили где-то в
отдаленном монастыре, весьма даже комфортно, но под дружеским присмотром -
понимаете? На что же, вы думаете, решается господин Лебядкин? Он употребляет
сперва все усилия, чтобы разыскать, где скрывают от него оброчную статью,
то-есть сестр
- О, это мой характер! Я узнаю себя в Nicolas. Я узнаю эту молодость,
эту возможность бурных, грозных порывов...
И если мы когда-нибудь сблизимся с вами, Петр Степанович, чего я с моей
стороны желаю так искренно, тем более что вам уже так обязана, то вы может
быть поймете тогда...
- О, поверьте, я желаю, с моей стороны, - отрывисто пробормотал Петр
Степанович.
- Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства
вдруг берут человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека,
глубоко непонимающего вас, готового вас измучить при всякой первой
возможности, и такого-то человека, наперекор всему, воплощают вдруг в
какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои,
преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что, -
может быть, именно за то, что он не достоин того... О, как я страдала всю
жизнь, Петр Степанович!
Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я
во-время увернулся.
- ...И еще недавно, недавно - о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не
поверите, они измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и
друзья; друзья может быть больше врагов. Когда мне прислали первое
презренное, анонимное письмо, Петр Степанович, то вы не поверите этому, у
меня не достало, наконец, презрения в ответ на всю эту злость... Никогда,
никогда не прощу себе моего малодушия!
- Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах, - оживился
вдруг Петр Степанович, - и я вам их разыщу, будьте покойны.
- Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! - они
измучили даже нашу бедную Прасковью Ивановну - а ее-то уж по какой причине?
Я, может быть, слишком виновата пред тобой сегодня, моя милая Прасковья
Ивановна, - прибавила она в великодушном порыве умиления, но не без
некоторой победоносной иронии.
- Полноте, матушка, - пробормотала та нехотя, - а по-моему, это бы все
надо кончить; слишком говорено... - и она опять робко поглядела на Лизу, но
та смотрела на Петра Степановича.
- А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую все и
сохранившую одно сердце, я намерена теперь сама усыновить, - вдруг
воскликнула Варвара Петровна, - это долг, который я намерена свято
исполнить. С этого же дня беру ее под мою защиту!
- И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле, - совершенно
оживился Петр Степанович. - Извините, я давеча не докончил. Я именно о
покровительстве. Можете представить, что когда уехал тогда Николай
Всеволодович (я начинаю с того именно места, где остановился, Варвара
Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин мигом вообразил
себя в праве распорядиться пенсионом, назначенным его сестрице, без остатка;
и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено Николаем
Всеволодовичем, но через год, уже из-за границы, он, узнав о происходившем,
принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам
расскажет, но знаю только, что интересную особу поместили где-то в
отдаленном монастыре, весьма даже комфортно, но под дружеским присмотром -
понимаете? На что же, вы думаете, решается господин Лебядкин? Он употребляет
сперва все усилия, чтобы разыскать, где скрывают от него оброчную статью,
то-есть сестр