шой плут, а вовсе не идиот, -
шепнула она Аглае.
- Наверно так, я давно это вижу, - ответила Аглая. - И подло с его
стороны роль разыгрывать. Что он, выиграть, что ли, этим хочет?
- Первое впечатление было очень сильное, - повторил князь. - Когда меня
везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и,
помню, даже ни о чем не расспрашивал. Это было после ряда сильных и
мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и
припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял
совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы
обрывалось. Больше двух или трех идей последовательно я не мог связать
сряду. Так мне кажется. Когда же припадки утихали, я опять становился и
здоров и силен, вот как теперь. Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне
даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня
подействовало, что все это чужое; это я понял. Чужое меня убивало.
Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при
въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел
ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе
вдруг в моей голове как бы все прояснело.
- Осел? Это странно, - заметила генеральша. - А впрочем, ничего нет
странного, иная из нас в осла еще влюбится, - заметила она, гневливо
посмотрев на смеявшихся девиц. - Это еще в мифологии было. Продолжайте,
князь.
- С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я
стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же сам
убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое,
дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала
нравиться, так что совершенно прошла прежняя грусть.
- Все это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на
другую тему. Чего ты все смеешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно
рассказал об осле. Он сам его видел, а ты что видела? Ты не была за
границей?
- Я осла видела, maman, - сказала Аделаида.
- А я и слышала, - подхватила Аглая. Все три опять засмеялись. Князь
засмеялся вместе с ними.
- Это очень дурно с вашей стороны, - заметила генеральша; - вы их
извините, князь, а они добрые. Я с ними вечно бранюсь, но я их люблю. Они
ветрены, легкомысленны, сумасшедшие.
- Почему же? - смеялся князь: - и я бы не упустил на их месте случай. А
я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек.
- А вы добрый, князь? Я из любопытства спрашиваю, - спросила
генеральша.
Все опять засмеялись.
- Опять этот проклятый осел подвернулся; я о нем и не думала! -
вскрикнула генеральша. - Поверьте мне, пожалуста, князь, я без всякого...
- Намека? О, верю без сомнения!
И князь смеялся не переставая.
- Это очень хорошо, что вы смеетесь. Я вижу, что вы добрейший молодой
человек, - сказала генеральша.
- Иногда недобрый, - отвечал князь.
- А я добрая, - неожиданно вставила генеральша, - и если хотите, я
всегда добрая, и это мой единственный недостаток, потому что не надо быть
всегда доброю. Я злюсь очень часто, вот на них, на Ивана Федоровича
особенно, но скверно то, что я всего добрее, когда злюсь. Я давеча, пред
вашим приходом, ра
шепнула она Аглае.
- Наверно так, я давно это вижу, - ответила Аглая. - И подло с его
стороны роль разыгрывать. Что он, выиграть, что ли, этим хочет?
- Первое впечатление было очень сильное, - повторил князь. - Когда меня
везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и,
помню, даже ни о чем не расспрашивал. Это было после ряда сильных и
мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и
припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял
совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы
обрывалось. Больше двух или трех идей последовательно я не мог связать
сряду. Так мне кажется. Когда же припадки утихали, я опять становился и
здоров и силен, вот как теперь. Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне
даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня
подействовало, что все это чужое; это я понял. Чужое меня убивало.
Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при
въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел
ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе
вдруг в моей голове как бы все прояснело.
- Осел? Это странно, - заметила генеральша. - А впрочем, ничего нет
странного, иная из нас в осла еще влюбится, - заметила она, гневливо
посмотрев на смеявшихся девиц. - Это еще в мифологии было. Продолжайте,
князь.
- С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я
стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же сам
убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое,
дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала
нравиться, так что совершенно прошла прежняя грусть.
- Все это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на
другую тему. Чего ты все смеешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно
рассказал об осле. Он сам его видел, а ты что видела? Ты не была за
границей?
- Я осла видела, maman, - сказала Аделаида.
- А я и слышала, - подхватила Аглая. Все три опять засмеялись. Князь
засмеялся вместе с ними.
- Это очень дурно с вашей стороны, - заметила генеральша; - вы их
извините, князь, а они добрые. Я с ними вечно бранюсь, но я их люблю. Они
ветрены, легкомысленны, сумасшедшие.
- Почему же? - смеялся князь: - и я бы не упустил на их месте случай. А
я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек.
- А вы добрый, князь? Я из любопытства спрашиваю, - спросила
генеральша.
Все опять засмеялись.
- Опять этот проклятый осел подвернулся; я о нем и не думала! -
вскрикнула генеральша. - Поверьте мне, пожалуста, князь, я без всякого...
- Намека? О, верю без сомнения!
И князь смеялся не переставая.
- Это очень хорошо, что вы смеетесь. Я вижу, что вы добрейший молодой
человек, - сказала генеральша.
- Иногда недобрый, - отвечал князь.
- А я добрая, - неожиданно вставила генеральша, - и если хотите, я
всегда добрая, и это мой единственный недостаток, потому что не надо быть
всегда доброю. Я злюсь очень часто, вот на них, на Ивана Федоровича
особенно, но скверно то, что я всего добрее, когда злюсь. Я давеча, пред
вашим приходом, ра