приступном углу, как будто таится в нем даже от дневного
света, и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своему углу, как
улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то
занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется
черепахой. Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены,
выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и
непозволительно обкуренные? Зачем этот смешной господин, когда его приходит
навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые
у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так
сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто
он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он
фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал
при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и
что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши? Отчего,
скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников?
отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно
вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и
смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые
темы? Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно недавний знакомый, и при
первом визите, - потому что второго в таком случае уже не будет и приятель
другой раз не придет, - отчего сам приятель так конфузится, так костенеет,
при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на
опрокинутое лицо хозяина, который в свою очередь уже совсем успел
потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных
усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание
светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию
понравится бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к
нему в гости? Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро
уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало,
и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески
старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное? Отчего
уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово
никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и
превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему
воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом,
физиономию своего недавнего собеседника во все время свидания с видом того
несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети,
вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец
от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден
ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и
долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку
с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?
- Послушайте, - перебила Настенька, которая все время слушала меня в
удивлении, открыв глаза и ротик, - послушайте: я совершенно не знаю, отчего
все это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы;
но что я знаю наверное, так то, что все эти приключения случились
непременно с вами, от слова до слова.
- Без сомнения, - отвечал я с самою серьезной миной.
- Ну, коли без сомнения, так продолжайте, - ответила Настен
света, и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своему углу, как
улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то
занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется
черепахой. Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены,
выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и
непозволительно обкуренные? Зачем этот смешной господин, когда его приходит
навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые
у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так
сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто
он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он
фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал
при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и
что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши? Отчего,
скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников?
отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно
вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и
смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые
темы? Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно недавний знакомый, и при
первом визите, - потому что второго в таком случае уже не будет и приятель
другой раз не придет, - отчего сам приятель так конфузится, так костенеет,
при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на
опрокинутое лицо хозяина, который в свою очередь уже совсем успел
потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных
усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание
светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию
понравится бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к
нему в гости? Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро
уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало,
и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески
старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное? Отчего
уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово
никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и
превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему
воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом,
физиономию своего недавнего собеседника во все время свидания с видом того
несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети,
вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец
от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден
ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и
долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку
с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?
- Послушайте, - перебила Настенька, которая все время слушала меня в
удивлении, открыв глаза и ротик, - послушайте: я совершенно не знаю, отчего
все это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы;
но что я знаю наверное, так то, что все эти приключения случились
непременно с вами, от слова до слова.
- Без сомнения, - отвечал я с самою серьезной миной.
- Ну, коли без сомнения, так продолжайте, - ответила Настен