слышу жалобный крик: "А меня красят в желтую
краску!" Злодеи! варвары! они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и
мой приятель пожелтел, как канарейка. У меня чуть не разлилась желчь по
этому случаю, и я еще до сих пор не в силах был повидаться с изуродованным
моим бедняком, которого раскрасили под цвет поднебесной империи.
Итак, вы понимаете, читатель, каким образом я знаком со всем
Петербургом.
Я уже сказал, что меня целые три дня мучило беспокойство, покамест я
догадался о причине его. И на улице мне было худо (того нет, этого нет,
куда делся такой-то?) - да и дома я был сам не свой. Два вечера добивался
я: чего недостает мне в моем углу? отчего так неловко было в нем
оставаться? - и с недоумением осматривал я свои зеленые закоптелые стены,
потолок, завешанный паутиной, которую с большим успехом разводила Матрена,
пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул, думая, не тут ли
беда? (потому что коль у меня хоть один стул стоит не так, как вчера стоял,
так я сам не свой) смотрел за окно, и все понапрасну... нисколько не было
легче! Я даже вздумал было призвать Матрену и тут же сделал ей отеческий
выговор за паутину и вообще за неряшество; но она только посмотрела на меня
в удивлении и пошла прочь, не ответив ни слова, так что паутина еще до сих
пор благополучно висит на месте. Наконец я только сегодня поутру догадался,
в чем дело. Э! да ведь они от меня удирают на дачу! Простите за тривиальное
словцо, но мне было не до высокого слога... потому что ведь все, что только
ни было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу; потому что
каждый почтенный господин солидной наружности, нанимавший извозчика, на
глаза мои тотчас же обращался в почтенного отца семейства, который после
обыденных должностных занятий отправляется налегке в недра своей фамилии,
на дачу; потому что у каждого прохожего был теперь уже совершенно особый
вид, который чуть-чуть не говорил всякому встречному: "Мы, господа, здесь
только так, мимоходом, а вот через два часа мы уедем на дачу". Отворялось
ли окно, по которому побарабанили сначала тоненькие, белые, как сахар,
пальчики, и высовывалась головка хорошенькой девушки, подзывавшей
разносчика с горшками цветов, - мне тотчас же, тут же представлялось, что
эти цветы только так покупаются, то есть вовсе не для того, чтоб
наслаждаться весной и цветами в душной городской квартире, а что вот очень
скоро все переедут на дачу и цветы с собою увезут. Мало того, я уже сделал
такие успехи в своем новом, особенном роде открытий, что уже мог
безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче живет. Обитатели
Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги отличались
изученным изяществом приемов, щегольскими летними костюмами и прекрасными
экипажами, в которых они приехали в город. Жители Парголова и там, где
подальше, с первого взгляда "внушали" своим благоразумием и солидностью;
посетитель Крестовского острова отличался невозмутимо-веселым видом.
Удавалось ли мне встретить длинную процессию ломовых извозчиков, лениво
шедших с возжами в руках подле возов, нагруженных целыми горами всякой
мебели, столов, стульев, диванов турецких и нетурецких и прочим домашним
скарбом, на котором, сверх всего этого, зачастую восседала, на самой
вершине воза, тщедушная кухарка, берегущая барское добро как зеницу ока;
смотрел ли я на тяжело нагруженные домашнею утварью лодки, скользившие по
Неве иль Фонтанке, до Черной речки иль островов, - воза и ло
краску!" Злодеи! варвары! они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и
мой приятель пожелтел, как канарейка. У меня чуть не разлилась желчь по
этому случаю, и я еще до сих пор не в силах был повидаться с изуродованным
моим бедняком, которого раскрасили под цвет поднебесной империи.
Итак, вы понимаете, читатель, каким образом я знаком со всем
Петербургом.
Я уже сказал, что меня целые три дня мучило беспокойство, покамест я
догадался о причине его. И на улице мне было худо (того нет, этого нет,
куда делся такой-то?) - да и дома я был сам не свой. Два вечера добивался
я: чего недостает мне в моем углу? отчего так неловко было в нем
оставаться? - и с недоумением осматривал я свои зеленые закоптелые стены,
потолок, завешанный паутиной, которую с большим успехом разводила Матрена,
пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул, думая, не тут ли
беда? (потому что коль у меня хоть один стул стоит не так, как вчера стоял,
так я сам не свой) смотрел за окно, и все понапрасну... нисколько не было
легче! Я даже вздумал было призвать Матрену и тут же сделал ей отеческий
выговор за паутину и вообще за неряшество; но она только посмотрела на меня
в удивлении и пошла прочь, не ответив ни слова, так что паутина еще до сих
пор благополучно висит на месте. Наконец я только сегодня поутру догадался,
в чем дело. Э! да ведь они от меня удирают на дачу! Простите за тривиальное
словцо, но мне было не до высокого слога... потому что ведь все, что только
ни было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу; потому что
каждый почтенный господин солидной наружности, нанимавший извозчика, на
глаза мои тотчас же обращался в почтенного отца семейства, который после
обыденных должностных занятий отправляется налегке в недра своей фамилии,
на дачу; потому что у каждого прохожего был теперь уже совершенно особый
вид, который чуть-чуть не говорил всякому встречному: "Мы, господа, здесь
только так, мимоходом, а вот через два часа мы уедем на дачу". Отворялось
ли окно, по которому побарабанили сначала тоненькие, белые, как сахар,
пальчики, и высовывалась головка хорошенькой девушки, подзывавшей
разносчика с горшками цветов, - мне тотчас же, тут же представлялось, что
эти цветы только так покупаются, то есть вовсе не для того, чтоб
наслаждаться весной и цветами в душной городской квартире, а что вот очень
скоро все переедут на дачу и цветы с собою увезут. Мало того, я уже сделал
такие успехи в своем новом, особенном роде открытий, что уже мог
безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче живет. Обитатели
Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги отличались
изученным изяществом приемов, щегольскими летними костюмами и прекрасными
экипажами, в которых они приехали в город. Жители Парголова и там, где
подальше, с первого взгляда "внушали" своим благоразумием и солидностью;
посетитель Крестовского острова отличался невозмутимо-веселым видом.
Удавалось ли мне встретить длинную процессию ломовых извозчиков, лениво
шедших с возжами в руках подле возов, нагруженных целыми горами всякой
мебели, столов, стульев, диванов турецких и нетурецких и прочим домашним
скарбом, на котором, сверх всего этого, зачастую восседала, на самой
вершине воза, тщедушная кухарка, берегущая барское добро как зеницу ока;
смотрел ли я на тяжело нагруженные домашнею утварью лодки, скользившие по
Неве иль Фонтанке, до Черной речки иль островов, - воза и ло