у.
Мальчик молчал и глядел на него во все глаза. Юлиан Мастакович опять
осмотрелся кругом и опять нагнулся к девочке.
- А что это у вас, куколка, милое дитя? - спросил он.
- Куколка, - отвечала девочка, морщась и немножко робея.
- Куколка... А знаете ли вы, милое дитя, из чего ваша куколка сделана?
- Не знаю... - отвечала девочка шепотом и совершенно потупив голову.
- А из тряпочек, душенька. Ты бы пошел, мальчик, в залу, к своим
сверстникам, - сказал Юлиан Мастакович, строго посмотрев на ребенка.
Девочка и мальчик поморщились и схватились друг за друга. Им не хотелось
разлучаться.
- А знаете ли вы, почему подарили вам эту куколку? - спросил Юлиан
Мастакович, понижая все более и более голос.
- Не знаю.
- А оттого, что вы были милое и благонравное дитя всю неделю .
Тут Юлиан Мастакович, взволнованный донельзя осмотрелся кругом и,
понижая все более и более голос, спросил наконец неслышным, почти совсем
замирающим от волнения и нетерпения голосом:
- А будете ли вы любить меня, милая девочка, когда я приеду в гости к
вашим родителям?
Сказав это, Юлиан Мастакович хотел еще один раз поцеловать милую
девочку, но рыженький мальчик, видя, что она совсем хочет заплакать,
схватил ее за руки и захныкал от полнейшего сочувствия к ней. Юлиан
Мастакович рассердился не в шутку.
- Пошел, пошел отсюда, пошел! - говорил он мальчишке. - Пошел в залу!
пошел туда, к своим сверстникам!
- Нет, не нужно, не нужно! подите вы прочь, - сказала девочка, -
оставьте его, оставьте его! - говорила она, почти совсем заплакав.
Кто-то зашумел в дверях, Юлиан Мастакович тотчас же приподнял свой
величественный корпус и испугался. Но рыженький мальчик испугался еще более
Юлиана Мастаковича, бросил девочку и тихонько, опираясь о стенку, прошел из
гостиной в столовую. Чтоб не подать подозрений, Юлиан Мастакович пошел
также в столовую. Он был красен как рак и, взглянув в зеркало, как будто
сконфузился себя самого. Ему, может быть, стало досадно за горячку свою и
свое нетерпение. Может быть, его так поразил вначале расчет по пальцам, так
соблазнил и вдохновил, что он, несмотря на всю солидность и важность,
решился поступить как мальчишка и прямо абордировать свой предмет, несмотря
на то что предмет мог быть настоящим предметом по крайней мере пять лет
спустя. Я вышел за почтенным господином в столовую и увидел странное
зрелище. Юлиан Мастакович, весь покраснев от досады и злости, пугал рыжего
мальчика, который, уходя от него все дальше и дальше, не знал - куда
забежать от страха.
- Пошел, что здесь делаешь, пошел, негодник, пошел! Ты здесь фрукты
таскаешь, а? Ты здесь фрукты таскаешь? Пошел, негодник, пошел, сопливый,
пошел, пошел к своим сверстникам!
Перепуганный мальчик, решившись на отчаянное средство, попробовал было
залезть под стол. Тогда его гонитель, разгоряченный донельзя, вынул свой
длинный батистовый платок и начал им выхлестывать из-под стола ребенка,
присмиревшего до последней степени. Нужно заметить, что Юлиан Мастакович
был немножко толстенек. Это был человек сытенький, румяненький,
плотненький, с брюшком, с жирными ляжками, словом, что называется, крепняк,
кругленький, как орешек. Он вспотел, пыхтел и краснел ужасно. Наконец он
почти остервенился, так велико было в нем чувство негодования и, может быть
(кто знает?), ревности. Я захохотал во все горло. Юлиан Мастакович
оборотился и, несмотря на все значение свое, сконфузился в
Мальчик молчал и глядел на него во все глаза. Юлиан Мастакович опять
осмотрелся кругом и опять нагнулся к девочке.
- А что это у вас, куколка, милое дитя? - спросил он.
- Куколка, - отвечала девочка, морщась и немножко робея.
- Куколка... А знаете ли вы, милое дитя, из чего ваша куколка сделана?
- Не знаю... - отвечала девочка шепотом и совершенно потупив голову.
- А из тряпочек, душенька. Ты бы пошел, мальчик, в залу, к своим
сверстникам, - сказал Юлиан Мастакович, строго посмотрев на ребенка.
Девочка и мальчик поморщились и схватились друг за друга. Им не хотелось
разлучаться.
- А знаете ли вы, почему подарили вам эту куколку? - спросил Юлиан
Мастакович, понижая все более и более голос.
- Не знаю.
- А оттого, что вы были милое и благонравное дитя всю неделю .
Тут Юлиан Мастакович, взволнованный донельзя осмотрелся кругом и,
понижая все более и более голос, спросил наконец неслышным, почти совсем
замирающим от волнения и нетерпения голосом:
- А будете ли вы любить меня, милая девочка, когда я приеду в гости к
вашим родителям?
Сказав это, Юлиан Мастакович хотел еще один раз поцеловать милую
девочку, но рыженький мальчик, видя, что она совсем хочет заплакать,
схватил ее за руки и захныкал от полнейшего сочувствия к ней. Юлиан
Мастакович рассердился не в шутку.
- Пошел, пошел отсюда, пошел! - говорил он мальчишке. - Пошел в залу!
пошел туда, к своим сверстникам!
- Нет, не нужно, не нужно! подите вы прочь, - сказала девочка, -
оставьте его, оставьте его! - говорила она, почти совсем заплакав.
Кто-то зашумел в дверях, Юлиан Мастакович тотчас же приподнял свой
величественный корпус и испугался. Но рыженький мальчик испугался еще более
Юлиана Мастаковича, бросил девочку и тихонько, опираясь о стенку, прошел из
гостиной в столовую. Чтоб не подать подозрений, Юлиан Мастакович пошел
также в столовую. Он был красен как рак и, взглянув в зеркало, как будто
сконфузился себя самого. Ему, может быть, стало досадно за горячку свою и
свое нетерпение. Может быть, его так поразил вначале расчет по пальцам, так
соблазнил и вдохновил, что он, несмотря на всю солидность и важность,
решился поступить как мальчишка и прямо абордировать свой предмет, несмотря
на то что предмет мог быть настоящим предметом по крайней мере пять лет
спустя. Я вышел за почтенным господином в столовую и увидел странное
зрелище. Юлиан Мастакович, весь покраснев от досады и злости, пугал рыжего
мальчика, который, уходя от него все дальше и дальше, не знал - куда
забежать от страха.
- Пошел, что здесь делаешь, пошел, негодник, пошел! Ты здесь фрукты
таскаешь, а? Ты здесь фрукты таскаешь? Пошел, негодник, пошел, сопливый,
пошел, пошел к своим сверстникам!
Перепуганный мальчик, решившись на отчаянное средство, попробовал было
залезть под стол. Тогда его гонитель, разгоряченный донельзя, вынул свой
длинный батистовый платок и начал им выхлестывать из-под стола ребенка,
присмиревшего до последней степени. Нужно заметить, что Юлиан Мастакович
был немножко толстенек. Это был человек сытенький, румяненький,
плотненький, с брюшком, с жирными ляжками, словом, что называется, крепняк,
кругленький, как орешек. Он вспотел, пыхтел и краснел ужасно. Наконец он
почти остервенился, так велико было в нем чувство негодования и, может быть
(кто знает?), ревности. Я захохотал во все горло. Юлиан Мастакович
оборотился и, несмотря на все значение свое, сконфузился в