лой неделе на известных условиях, а не
заимообразно. В последнем же случае непременно бы существовала расписка. Не
снисхожу до объяснений касательно остальных пунктов, изложенных в вашем
письме. Вижу, что это недоразумение, вижу в этом вашу обычную скорость,
горячность и прямоту. Знаю, что благодушие и открытый характер ваш не
позволят оставаться сомнению в сердце вашем и что, наконец, вы же сами
протянете первый мне руку вашу. Вы ошиблись, Иван Петрович, вы крайне
ошиблись!
Несмотря на то что письмо ваше глубоко уязвило меня, я первый, и
сегодня же, готов бы был к вам явиться с повинною, но я нахожусь в таких
хлопотах с самого вчерашнего дня, что убит теперь совершенно и едва стою на
ногах. К довершению бедствий моих жена слегла в постель; боюсь серьезной
болезни. Что же касается до маленького, то ему, слава богу, получше. Но
бросаю перо... дела зовут, а их целая куча.
Позвольте, бесценнейший друг мой, пребыть и проч.
VI
(От Ивана Петровича к Петру Иванычу)
Ноября 14-го
Милостивый мой государь, Петр Иваныч!
Я выждал три дня; употребить постарался их с пользою, - между тем,
чувствуя, что вежливость и приличие суть первые украшения всякого человека,
с самого последнего письма моего, от десятого числа сего месяца, не
напоминал вам о себе ни словом, ни делом, частию для того чтобы дать вам
исполнить безмятежно христианский долг относительно тетушки вашей, частию
же потому, что для некоторых соображений и изысканий по известному делу
имел во времени надобность. Теперь же спешу с вами окончательным и
решительным образом объясниться.
Признаюсь вам откровенно, что при чтении первых двух писем ваших я
серьезно думал, что вы не понимаете, чего я хочу; вот по какому случаю
наиболее искал я свидания с вами и объяснения с глазу на глаз, боялся пера
и обвинял себя в неясности способа выражения мыслей моих на бумаге.
Известно вам, что воспитания и манеров хороших я не имею и пустозвонного
щегольства я чуждаюсь, потому что по горькому опыту познал наконец, сколь
обманчива иногда бывает наружность и что под цветами иногда таится змея. Но
вы меня понимали; не отвечали же мне так, как следует, потому, что
вероломством души своей положили заране изменить своему честному слову и
существовавшим между нами приятельским отношениям. Совершенно же доказали
вы это гнусным поведением вашим относительно меня в последнее время,
поведением, пагубным для моего интереса, чего не ожидал я и чему верить
никак не хотел до настоящей минуты; ибо, плененный в самом начале
знакомства нашего умными манерами вашими, тонкостию вашего обращения,
знанием дел и выгодами, имевшими быть мне от сообщества с вами, я полагал,
что нашел истинного друга, приятеля и доброжелателя. Теперь же ясно познал,
что есть много людей, под льстивою и блестящею наружностью скрывающих яд в
своем сердце, употребляющих ум свой на устроение козней ближнему и на
непозволительный обман и потому боящихся пера и бумаги, а вместе с тем и
употребляющих слог свой не на пользу ближнего и отечества, а для усыпления
и обаяния рассудка тех, кои вошли с ними в разные дела и условия.
Вероломство ваше, милостивый государь мой, относительно меня ясно можно
видеть из нижеследующего.
Во-первых, когда я в ясных и отчетливых выражениях письма моего
изображал вам, милостивый государь мой, свое положение, а вместе
заимообразно. В последнем же случае непременно бы существовала расписка. Не
снисхожу до объяснений касательно остальных пунктов, изложенных в вашем
письме. Вижу, что это недоразумение, вижу в этом вашу обычную скорость,
горячность и прямоту. Знаю, что благодушие и открытый характер ваш не
позволят оставаться сомнению в сердце вашем и что, наконец, вы же сами
протянете первый мне руку вашу. Вы ошиблись, Иван Петрович, вы крайне
ошиблись!
Несмотря на то что письмо ваше глубоко уязвило меня, я первый, и
сегодня же, готов бы был к вам явиться с повинною, но я нахожусь в таких
хлопотах с самого вчерашнего дня, что убит теперь совершенно и едва стою на
ногах. К довершению бедствий моих жена слегла в постель; боюсь серьезной
болезни. Что же касается до маленького, то ему, слава богу, получше. Но
бросаю перо... дела зовут, а их целая куча.
Позвольте, бесценнейший друг мой, пребыть и проч.
VI
(От Ивана Петровича к Петру Иванычу)
Ноября 14-го
Милостивый мой государь, Петр Иваныч!
Я выждал три дня; употребить постарался их с пользою, - между тем,
чувствуя, что вежливость и приличие суть первые украшения всякого человека,
с самого последнего письма моего, от десятого числа сего месяца, не
напоминал вам о себе ни словом, ни делом, частию для того чтобы дать вам
исполнить безмятежно христианский долг относительно тетушки вашей, частию
же потому, что для некоторых соображений и изысканий по известному делу
имел во времени надобность. Теперь же спешу с вами окончательным и
решительным образом объясниться.
Признаюсь вам откровенно, что при чтении первых двух писем ваших я
серьезно думал, что вы не понимаете, чего я хочу; вот по какому случаю
наиболее искал я свидания с вами и объяснения с глазу на глаз, боялся пера
и обвинял себя в неясности способа выражения мыслей моих на бумаге.
Известно вам, что воспитания и манеров хороших я не имею и пустозвонного
щегольства я чуждаюсь, потому что по горькому опыту познал наконец, сколь
обманчива иногда бывает наружность и что под цветами иногда таится змея. Но
вы меня понимали; не отвечали же мне так, как следует, потому, что
вероломством души своей положили заране изменить своему честному слову и
существовавшим между нами приятельским отношениям. Совершенно же доказали
вы это гнусным поведением вашим относительно меня в последнее время,
поведением, пагубным для моего интереса, чего не ожидал я и чему верить
никак не хотел до настоящей минуты; ибо, плененный в самом начале
знакомства нашего умными манерами вашими, тонкостию вашего обращения,
знанием дел и выгодами, имевшими быть мне от сообщества с вами, я полагал,
что нашел истинного друга, приятеля и доброжелателя. Теперь же ясно познал,
что есть много людей, под льстивою и блестящею наружностью скрывающих яд в
своем сердце, употребляющих ум свой на устроение козней ближнему и на
непозволительный обман и потому боящихся пера и бумаги, а вместе с тем и
употребляющих слог свой не на пользу ближнего и отечества, а для усыпления
и обаяния рассудка тех, кои вошли с ними в разные дела и условия.
Вероломство ваше, милостивый государь мой, относительно меня ясно можно
видеть из нижеследующего.
Во-первых, когда я в ясных и отчетливых выражениях письма моего
изображал вам, милостивый государь мой, свое положение, а вместе