ими горючими! Господи, бог мой,
какое тут поднялось! Он плачет, баба его плачет, Машенька плачет... тут еще
белобрысенькая одна была: и та плачет... куда - со всех углов ребятишки
повыползли (благословил его домком господь!), и те ревут... сколько слез,
то есть умиление, радость такая, блудного обрели, словно на родину солдат
воротился! Тут угощение подали, фанты пошли: ох, болит! что болит? -
сердце; по ком? Она краснеет, голубушка! Мы с стариком пуншику выпили, -
ну, уходили, усластили меня совершенно...
Воротился я к бабушке. У самого голова кругом ходит; всю дорогу шел да
подсмеивался, дома два часа битых по каморке ходил, старуху разбудил, ей
все счастье поведал. "Да денег-то дал ли, разбойник?" - "Дал, бабушка, дал,
дал, родная моя, дал, привалило к нам, отворяй ворота!" - "Ну, теперь хоть
женись, так в ту ж пору женись, - говорит мне старуха, - знать, молитвы мои
услышаны!" Софрона разбудил. "Софрон, говорю, снимай сапоги". Софрон
потащил с меня сапоги. "Ну, Софроша! Поздравь ты теперь меня, поцелуй!
Женюсь, просто, братец, женюсь, напейся пьян завтра, гуляй душа, говорю:
барин твой женится !" Смешки да игрушки на сердце!.. Уж засыпать было
начал; нет, подняло меня опять на ноги, сижу да думаю; вдруг и мелькни у
меня в голове: завтра-де первое апреля, день-то такой светлый, игривый, как
бы так? - да и выдумал! Что ж, сударики! с постели встал, свечу зажег, в
чем был за стол письменный сел, то есть уж расходился совсем, заигрался, -
знаете, господа, когда человек разыграется! Всей головой, отцы мои, в грязь
полез! То есть вот какой норов: они у тебя вот что возьмут, а ты им вот и
это отдашь: дескать, нате и это возьмите! Они тебя по ланите, а ты им на
радостях всю спину подставишь. Они тебя потом калачом, как собаку, манить
начнут, а ты тут всем сердцем и всей душой облапишь их глупыми лапами - и
ну лобызаться! Ведь вот хоть бы теперь, господа! Вы смеетесь да шепчетесь,
я ведь вижу! После, как расскажу вам всю мою подноготную, меня же начнете
на смех подымать, меня же начнете гонять, а я-то вам говорю, говорю,
говорю! Ну, кто мне велел! Ну, кто меня гонит! Кто у меня за плечами стоит
да шепчет: говори, говори да рассказывай! А ведь говорю же, рассказываю,
вам в душу лезу, словно вы мне, примером, все братья родные, друзья
закадышные ... э-эх!..
Хохот, начинавший мало-помалу подыматься со всех сторон, покрыл
наконец совершенно голос рассказчика, действительно пришедшего в какой-то
восторг; он остановился, несколько минут перебегая глазами по собранию, и
потом вдруг, словно увлеченный каким-то вихрем, махнул рукой, захохотал
сам, как будто действительно находя смешным свое положение, и снова
пустился рассказывать:
- Едва заснул я в ту ночь, господа; всю ночь строчил на бумаге; видите
ли, штуку я выдумал! Эх,господа! припомнить только, так совестно станет! И
добро бы уж ночью: ну, с пьяных глаз, заблудился, напутал вздору, наврал, -
нет же! Утром проснулся ни свет ни заря, всего-то и спал часик-другой, и за
то же! Оделся, умылся, завился, припомадился, фрак новый напялил и прямо на
праздник к Федосею Николаичу, а бумагу в шляпе держу. Встречает меня сам, с
отверстыми, и опять зовет на жилетку родительскую! Я и приосанился, в
голове еще вчерашнее бродит! На шаг отступил. "Нет, говорю, Федосей
Николаич, а вот, коль угодно, сию бумажку прочтите", - да и подаю ее при
рапорте; а в рапорте-то знаете что было? А было: по таким-то да по таким-то
такого-то Осипа Михайлыча уволить
какое тут поднялось! Он плачет, баба его плачет, Машенька плачет... тут еще
белобрысенькая одна была: и та плачет... куда - со всех углов ребятишки
повыползли (благословил его домком господь!), и те ревут... сколько слез,
то есть умиление, радость такая, блудного обрели, словно на родину солдат
воротился! Тут угощение подали, фанты пошли: ох, болит! что болит? -
сердце; по ком? Она краснеет, голубушка! Мы с стариком пуншику выпили, -
ну, уходили, усластили меня совершенно...
Воротился я к бабушке. У самого голова кругом ходит; всю дорогу шел да
подсмеивался, дома два часа битых по каморке ходил, старуху разбудил, ей
все счастье поведал. "Да денег-то дал ли, разбойник?" - "Дал, бабушка, дал,
дал, родная моя, дал, привалило к нам, отворяй ворота!" - "Ну, теперь хоть
женись, так в ту ж пору женись, - говорит мне старуха, - знать, молитвы мои
услышаны!" Софрона разбудил. "Софрон, говорю, снимай сапоги". Софрон
потащил с меня сапоги. "Ну, Софроша! Поздравь ты теперь меня, поцелуй!
Женюсь, просто, братец, женюсь, напейся пьян завтра, гуляй душа, говорю:
барин твой женится !" Смешки да игрушки на сердце!.. Уж засыпать было
начал; нет, подняло меня опять на ноги, сижу да думаю; вдруг и мелькни у
меня в голове: завтра-де первое апреля, день-то такой светлый, игривый, как
бы так? - да и выдумал! Что ж, сударики! с постели встал, свечу зажег, в
чем был за стол письменный сел, то есть уж расходился совсем, заигрался, -
знаете, господа, когда человек разыграется! Всей головой, отцы мои, в грязь
полез! То есть вот какой норов: они у тебя вот что возьмут, а ты им вот и
это отдашь: дескать, нате и это возьмите! Они тебя по ланите, а ты им на
радостях всю спину подставишь. Они тебя потом калачом, как собаку, манить
начнут, а ты тут всем сердцем и всей душой облапишь их глупыми лапами - и
ну лобызаться! Ведь вот хоть бы теперь, господа! Вы смеетесь да шепчетесь,
я ведь вижу! После, как расскажу вам всю мою подноготную, меня же начнете
на смех подымать, меня же начнете гонять, а я-то вам говорю, говорю,
говорю! Ну, кто мне велел! Ну, кто меня гонит! Кто у меня за плечами стоит
да шепчет: говори, говори да рассказывай! А ведь говорю же, рассказываю,
вам в душу лезу, словно вы мне, примером, все братья родные, друзья
закадышные ... э-эх!..
Хохот, начинавший мало-помалу подыматься со всех сторон, покрыл
наконец совершенно голос рассказчика, действительно пришедшего в какой-то
восторг; он остановился, несколько минут перебегая глазами по собранию, и
потом вдруг, словно увлеченный каким-то вихрем, махнул рукой, захохотал
сам, как будто действительно находя смешным свое положение, и снова
пустился рассказывать:
- Едва заснул я в ту ночь, господа; всю ночь строчил на бумаге; видите
ли, штуку я выдумал! Эх,господа! припомнить только, так совестно станет! И
добро бы уж ночью: ну, с пьяных глаз, заблудился, напутал вздору, наврал, -
нет же! Утром проснулся ни свет ни заря, всего-то и спал часик-другой, и за
то же! Оделся, умылся, завился, припомадился, фрак новый напялил и прямо на
праздник к Федосею Николаичу, а бумагу в шляпе держу. Встречает меня сам, с
отверстыми, и опять зовет на жилетку родительскую! Я и приосанился, в
голове еще вчерашнее бродит! На шаг отступил. "Нет, говорю, Федосей
Николаич, а вот, коль угодно, сию бумажку прочтите", - да и подаю ее при
рапорте; а в рапорте-то знаете что было? А было: по таким-то да по таким-то
такого-то Осипа Михайлыча уволить