ркадий
теснился за прочими. Васю усадили в приемной в ожидании предписания и
кареты, чтоб отвезти его в больницу. Он сидел молча и был, казалось, в
чрезвычайной заботе. Кого узнавал, тому кивал головою, как будто прощаясь с
ним. Он поминутно оглядывался на дверь и готовился, когда скажут: "пора".
Кругом его столпился тесный кружок; все покачивали головами, все сетовали.
Многих поразила его история, которая уже вдруг сделалась известною; одни
рассуждали, другие жалели и хвалили Васю, говорили, что был такой скромный,
тихий молодой человек, что обещал так много; рассказывали, как он старался
учиться, был любознателен, стремился образовать себя. "Собственными силами
вышел из низкого состояния!" - заметил кто-то. С умилением говорили о
привязанности к нему его превосходительства. Некоторые пустились объяснять,
почему именно пришло в голову Васе и он на том помешался, что его отдадут в
солдаты за то, что не кончил работы. Говорили, что бедняк недавно из
податного звания и только по ходатайству Юлиана Мастаковича, умевшего
отличить в нем талант, послушание и редкую кротость, получил первый чин.
Одним словом, очень много было разных толков и мнений. В особенности, из
потрясенных, заметен был один, очень маленький ростом, сослуживец Васи
Шумкова. И не то чтобы-таки был совсем молодой человек, а примерно лет уже
тридцати. Он был бледен как полотно, дрожал всем телом и как-то странно
улыбался - может быть, потому, что всякое скандалёзное дельце или ужасная
сцена и пугает, и вместе с тем как-то несколько радует постороннего
зрителя. Он поминутно обегал весь кружок, обступивший Шумкова, и так как
был мал, то становился на цыпочки, хватал за пуговицу встречного и
поперечного, то есть из тех, кого имел право хватать, и все говорил, что он
знает, отчего это все, что это не то чтобы простое, а довольно важное дело,
что так оставить нельзя; потом опять становился на цыпочки, нашептывал на
ухо слушателю, опять кивал раза два головою и снова перебегал далее.
Наконец кончилось все: явился сторож, фельдшер из больницы, подошли к Васе
и сказали ему, что пора ехать. Он вскочил, засуетился и пошел с ними,
оглядываясь кругом. Он искал кого-то глазами! "Вася! Вася!" - закричал,
рыдая, Аркадий Иванович. Вася остановился, и Аркадий-таки протеснился к
нему. Они бросились в последний раз друг другу в объятия и тяжело сжали
друг друга... Грустно было их видеть. Какое химерическое несчастие вырывало
слезы из глаз их? об чем они плакали? где эта беда? зачем они не понимали
друг друга?..
- На, на, возьми! сбереги это, - говорил Шумков, всовывая какую-то
бумажку в руку Аркадия. - Они у меня унесут. Принеси мне потом, принеси;
сбереги... - Вася не договорил, его кликнули. Он поспешно сбежал с
лестницы, кивая всем головою, прощаясь со всеми. Отчаяние было на лице его.
Наконец усадили его в карету и повезли. Аркадий поспешно развернул бумажку:
это был локон черных волос Лизы, с которыми не расставался Шумков. Горячие
слезы брызнули из глаз Аркадия. "Ах, бедная Лиза!"
По окончании служебного времени он пошел к коломенским. Нечего
говорить, что там было! Даже Петя, малютка Петя, не совсем понявший, что
сделалось с добрым Васей, зашел в угол, закрылся ручонками и зарыдал во
сколько стало его детского сердца. Были уже полные сумерки, когда Аркадий
возвращался домой. Подойдя к Неве, он остановился на минуту и бросил
пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг
заалевшую последним пурпуром кровавой
теснился за прочими. Васю усадили в приемной в ожидании предписания и
кареты, чтоб отвезти его в больницу. Он сидел молча и был, казалось, в
чрезвычайной заботе. Кого узнавал, тому кивал головою, как будто прощаясь с
ним. Он поминутно оглядывался на дверь и готовился, когда скажут: "пора".
Кругом его столпился тесный кружок; все покачивали головами, все сетовали.
Многих поразила его история, которая уже вдруг сделалась известною; одни
рассуждали, другие жалели и хвалили Васю, говорили, что был такой скромный,
тихий молодой человек, что обещал так много; рассказывали, как он старался
учиться, был любознателен, стремился образовать себя. "Собственными силами
вышел из низкого состояния!" - заметил кто-то. С умилением говорили о
привязанности к нему его превосходительства. Некоторые пустились объяснять,
почему именно пришло в голову Васе и он на том помешался, что его отдадут в
солдаты за то, что не кончил работы. Говорили, что бедняк недавно из
податного звания и только по ходатайству Юлиана Мастаковича, умевшего
отличить в нем талант, послушание и редкую кротость, получил первый чин.
Одним словом, очень много было разных толков и мнений. В особенности, из
потрясенных, заметен был один, очень маленький ростом, сослуживец Васи
Шумкова. И не то чтобы-таки был совсем молодой человек, а примерно лет уже
тридцати. Он был бледен как полотно, дрожал всем телом и как-то странно
улыбался - может быть, потому, что всякое скандалёзное дельце или ужасная
сцена и пугает, и вместе с тем как-то несколько радует постороннего
зрителя. Он поминутно обегал весь кружок, обступивший Шумкова, и так как
был мал, то становился на цыпочки, хватал за пуговицу встречного и
поперечного, то есть из тех, кого имел право хватать, и все говорил, что он
знает, отчего это все, что это не то чтобы простое, а довольно важное дело,
что так оставить нельзя; потом опять становился на цыпочки, нашептывал на
ухо слушателю, опять кивал раза два головою и снова перебегал далее.
Наконец кончилось все: явился сторож, фельдшер из больницы, подошли к Васе
и сказали ему, что пора ехать. Он вскочил, засуетился и пошел с ними,
оглядываясь кругом. Он искал кого-то глазами! "Вася! Вася!" - закричал,
рыдая, Аркадий Иванович. Вася остановился, и Аркадий-таки протеснился к
нему. Они бросились в последний раз друг другу в объятия и тяжело сжали
друг друга... Грустно было их видеть. Какое химерическое несчастие вырывало
слезы из глаз их? об чем они плакали? где эта беда? зачем они не понимали
друг друга?..
- На, на, возьми! сбереги это, - говорил Шумков, всовывая какую-то
бумажку в руку Аркадия. - Они у меня унесут. Принеси мне потом, принеси;
сбереги... - Вася не договорил, его кликнули. Он поспешно сбежал с
лестницы, кивая всем головою, прощаясь со всеми. Отчаяние было на лице его.
Наконец усадили его в карету и повезли. Аркадий поспешно развернул бумажку:
это был локон черных волос Лизы, с которыми не расставался Шумков. Горячие
слезы брызнули из глаз Аркадия. "Ах, бедная Лиза!"
По окончании служебного времени он пошел к коломенским. Нечего
говорить, что там было! Даже Петя, малютка Петя, не совсем понявший, что
сделалось с добрым Васей, зашел в угол, закрылся ручонками и зарыдал во
сколько стало его детского сердца. Были уже полные сумерки, когда Аркадий
возвращался домой. Подойдя к Неве, он остановился на минуту и бросил
пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг
заалевшую последним пурпуром кровавой