осил
он как можно развязнее, выходя в переднюю.
- А вам какое до нее, батюшка, дело?
- Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена
Ивановна!
Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более
увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как
будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:
"О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это
вздор, это нелепость! - прибавил он решительно. - И неужели такой ужас мог
прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное:
грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц..."
Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще
в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и
так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по
тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился
уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле
распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный
этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга
поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников
тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но
теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему
захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он
относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за
липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же
все отлегло, и мысли его прояснели. "Все это вздор, - сказал он с надеждой,
- и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один
какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, - и вот, в один миг, крепнет ум,
яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!.." Но,
несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто
внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул
глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал,
что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.
В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух
пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая
ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо
и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду
мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень
захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья,
начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать
верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то
ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:
Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал...
Или вдруг, проснувшись, опять:
По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел...
Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на
все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один
человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо,
перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже
как будто в некотором волнении.
II
он как можно развязнее, выходя в переднюю.
- А вам какое до нее, батюшка, дело?
- Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена
Ивановна!
Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более
увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как
будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:
"О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это
вздор, это нелепость! - прибавил он решительно. - И неужели такой ужас мог
прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное:
грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц..."
Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще
в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и
так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по
тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился
уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле
распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный
этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга
поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников
тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но
теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему
захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он
относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за
липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же
все отлегло, и мысли его прояснели. "Все это вздор, - сказал он с надеждой,
- и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один
какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, - и вот, в один миг, крепнет ум,
яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!.." Но,
несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто
внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул
глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал,
что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.
В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух
пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая
ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо
и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду
мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень
захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья,
начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать
верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то
ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:
Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал...
Или вдруг, проснувшись, опять:
По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел...
Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на
все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один
человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо,
перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже
как будто в некотором волнении.
II