стати, он был
замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом
выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую
задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже
не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал
он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам
себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою
мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не
ел.
Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек,
посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал
был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость
Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и
ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и
переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно
было бы и удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного
презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю
свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих
лохмотьев на улице. Другое дело при встрече с иными знакомыми или с
прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться... А между
тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это
время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью,
крикнул ему вдруг, проезжая: "Эй ты, немецкий шляпник!" - и заорал во все
горло, указывая на него рукой, - молодой человек вдруг остановился и
судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая,
циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах,
без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд,
а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.
- Я так и знал! - бормотал он в смущении, - я так и думал! Это уж
всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая
мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа...
Смешная, потому и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна фуражка,
хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за
версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно
быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и
губят всегда и все...
Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома:
ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень
размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только
раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же,
месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все
поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости,
"безобразную" мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием,
хотя все еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему
предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и
сильнее.
С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему
дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в -ю улицу. Этот дом
стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками -
портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от
себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под
обоими воротами и на обоих
замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом
выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую
задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже
не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал
он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам
себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою
мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не
ел.
Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек,
посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал
был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость
Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и
ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и
переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно
было бы и удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного
презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю
свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих
лохмотьев на улице. Другое дело при встрече с иными знакомыми или с
прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться... А между
тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это
время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью,
крикнул ему вдруг, проезжая: "Эй ты, немецкий шляпник!" - и заорал во все
горло, указывая на него рукой, - молодой человек вдруг остановился и
судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая,
циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах,
без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд,
а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.
- Я так и знал! - бормотал он в смущении, - я так и думал! Это уж
всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая
мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа...
Смешная, потому и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна фуражка,
хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за
версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно
быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и
губят всегда и все...
Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома:
ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень
размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только
раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же,
месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все
поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости,
"безобразную" мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием,
хотя все еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему
предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и
сильнее.
С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему
дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в -ю улицу. Этот дом
стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками -
портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от
себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под
обоими воротами и на обоих